Теперь оба вывода правильны, но второй намного более полезен для историков, чем первый. Первый действительно не объясняет должным образом того, как произошла революция в физике. Старые парадигмы обычно не препятствуют и не препятствовали тогда прогрессу исследования или формированию теорий, которые, казалось, были и согласующимися с фактами, и интеллектуально плодотворными. Они просто производили то, что может быть увидено в ретроспективе (как в случае с эфиром), будучи ненужными и недостаточно усложненными теориями. Наоборот, революционеры в физике — главным образом, принадлежащие к той «теоретической физике», которая все еще едва признавалась областью, по праву расположенной где-нибудь между математикой и лабораторным прибором, — явно не испытывали какого-либо большого желания выяснить непоследовательности между наблюдением и теорией. Они шли своим собственным путем, иногда побуждаемые чисто философскими или даже метафизическими мыслями подобно поиску Максом Планком «Абсолюта», который ввел их в физику против мнения учителей, которые были убеждены, что все еще оставалось небольшое число углов для связи с этой наукой, и в отделы физики, которые другие расценивали как неинтересные{253}. Ничто не является более удивительным в кратком автобиографическом очерке, написанном в пожилом возрасте Максом Планком, чья квантовая теория (открытая в 1900 г.) ознаменовала первое общественное крупное достижение новой физики, чем чувство изоляции, боязни быть непонятным, почти неудачи, которое, очевидно, никогда не покидало его. В конце концов, немного физиков были более уважаемы в своей собственной стране и в мире, чем он в течение своей жизни. Многое из описанного им в этом очерке безусловно было результатом работы двадцати пяти лет, начинающихся с его диссертации в 1875 г., во время которых молодой Планк безуспешно пытался заполучить признание своих старших коллег — включая людей, которых он в конечном счете обратил в другую веру, — чтобы понять, дать ответы, даже прочитать труд, который он представил им на рассмотрение: труд, о чьей убедительности, по его мнению, не было возможности никакого сомнения. Мы оглядываемся назад и видим ученых, признающих наличие серьезных нерешенных проблем в своих областях и приступающих к их решению; некоторые шли правильным путем, большинство — неправильным. Но фактически, как напоминают нам историки науки, по крайней мере со времени Томаса Куна (1962), это не является способом, которым оперируют научные революции.
Что же тогда объясняет преобразование математики и физики в этот период? Для историка это серьезный вопрос. Кроме того, для историка, который не исследует исключительно специализированные дебаты среди теоретиков, вопрос состоит не просто в изменении научного образа вселенной, а в отношении этого изменения к остальной части того, что случилось в этот период. Процессы интеллекта не автономны. Как бы то ни было, природа отношений между наукой и обществом, в которой она выражена, и специфическая историческая конъюнктура, в которой она существует, и есть такое отношение. Проблемы, которые распознают ученые, методы, используемые ими, типы теорий, которые они расценивают как удовлетворительные вообще или адекватные в частности, идеи и модели, которые они используют в решении их, являются таковыми для тех мужчин и женщин, чья жизнь, даже в настоящее время, является отчасти ограниченной пределами лаборатории или предмета изучения.
