Его манеры, как и одежда, были настолько неформальными, что его можно было принять скорее за крестьянина, чем за короля, за исключением того, что в нем не было ни капли твердого терпения мужика. Иногда его манеры были хуже, чем у крестьянина, потому что его не сдерживал страх перед хозяином или законом. Увидев фаллос в берлинской коллекции древностей, он приказал жене поцеловать его; когда Екатерина отказалась, он пригрозил ей отсечением головы; она все равно отказалась, и он успокоился только тем, что получил этот предмет в подарок, чтобы украсить свою личную комнату. 6 В разговорах и переписке он позволял себе самые грубые непристойности. То и дело он упрекал своих близких друзей ударами массивного кулака, пускал кровь из носа Меншикову, пинал Лефорта. Его любовь к розыгрышам иногда принимала жестокие формы; так, он заставлял одного из своих адъютантов есть черепах, другого — выпить целую флягу уксуса, а молодых девушек — выпить солдатскую пайку коньяка. Он с неоправданным удовольствием занимался зубоврачеванием, и приближенные должны были остерегаться малейшей жалобы на зубную боль; щипцы всегда были под рукой. Когда его камердинер пожаловался, что его жена из-за мнимой зубной боли отказывает ему в супружеских утешениях, он послал за ней, насильно удалил больной зуб и сказал, что если она будет хранить безбрачие, то получит и другие. 7
Его беззаконная жестокость превышала ту степень, в которой она могла быть оправдана как нормальная или необходимая в его время и в его стране. Русские привыкли к жестокости и, вероятно, были менее чувствительны к боли, чем люди с более тонкой нервной организацией; возможно, они нуждались в суровой дисциплине; но почти личная расправа Петра над стрельцами предполагает садистское удовольствие от жестокости, оргазм от крови; и нет нужды в том, что государство требовало, чтобы двух заговорщиков дюйм за дюймом резали до смерти. 8 Петр был невосприимчив к жалости или сентиментальности, ему не хватало чувства справедливости, которое сдерживало бы прихоти Людовика XIV или Фридриха Великого. Однако его нарушения данного им торжественного слова вполне соответствовали манере эпохи.
Как и мужик, Петр считал опьянение разумным отдыхом от реальности. Он взвалил на себя все тяготы государства и еще более тяжкую задачу преобразования восточного народа в западную цивилизацию; праздничные попойки с друзьями казались ему заслуженной разрядкой от этих забот. Он от души согласился с крестьянской пословицей, что пьянство — радость русского человека. Способность удерживать спиртное была одним из его критериев оценки человека. Когда он был в Париже, то поспорил, что его духовник выпьет больше и сохранит устойчивость, чем священник-секретарь французского министерства; состязание продолжалось целый час; когда аббат скатился под стол, Петр обнял своего священника за то, что тот «спас честь России». 9 Около 1690 года Петр и его приближенные создали группу под названием «Самое пьяное собрание дураков и шутов». Царем собора был избран князь Федор Ромодановский; Петр принял подчиненное положение (как в армии и на флоте), а в реальной жизни часто делал вид, что Ромодановский — царь России. Собор пьяниц формально был посвящен поклонению Вакху и Венере, имел сложный ритуал, подражающий по грубости и непристойности ритуалам русской православной и римско-католической церквей, и многое из этого шуточного ритуала было сочинено самим Петром. Собор принимал участие во многих официальных государственных торжествах. Когда его шуточный патриарх Никита Затов в возрасте восьмидесяти четырех лет женился на шестидесятилетней невесте, Петр разработал и приказал устроить нарядную церемонию (1715), в которой сановники и придворные дамы должны были участвовать вместе с медведями, оленями и козами, а послы играли на флейтах или хурди-гурди, а Петр бил в барабан. 10
Его чувство юмора было уморительным и безудержным, часто доходящим до шутовства. Его двор был переполнен шутами и карликами, которые казались незаменимыми на каждой церемонии. Однажды царь, ростом почти в семь футов, изображая Гулливера перед своими лилипутами, ехал в процессии во главе двадцати четырех конных карликов. В свое время при дворе Петра было семьдесят два карлика, некоторые из которых подавались к столу в виде гигантских пирогов. Были и великаны, но большинство из них были отправлены в качестве подарков Фридриху Вильгельму Прусскому, чтобы пополнить его армию обелисков. Несколько негров были подарены Петру. Он высоко ценил их и отправил некоторых из них в Париж для получения образования. Один из них стал русским генералом, прадедом поэта Пушкина.
