И часто думал: ведь несмотря ни на что, здесь ему никогда не прижиться полностью, да и дома он теперь тоже станет чувствовать себя наполовину чужим, инаковым. Слишком много видевшим, узнавшим и оттого не готовым радостно поддакивать соседу и соглашаться с городской газетой. Вот так, везде пришелец, даже на родине, где его с полуслова поймет любой: и простолюдин, и владетельный лорд. Поскольку есть нечто, разделяющее людей сильнее, чем несхожесть языков, плод негодующей воли Господней, явленной в вавилонском столпотворении. И что здесь поделать? Хотя бы чуть проникнуть в эту тайну, думал мистер Уилсон, пусть и умозрителен сей вопрос, философичен, но ведь и реален в той же мере. Как понять тех, с кем ты живешь? Можно ли стать своим для чужих, оставаясь собой? И нужно ли? Не давало ответа мутное петербургское небо, прыскало дождиком, бурлило облачным перекрутом. Может, ничего и не надо делать, плыть по воле волн, и будет все, как Господь решит. Много, много видел почтенный коммерсант могил на английском кладбище, с надгробиями гранитными, на долгие века выточенными.
И еще знал: ни одна природная англичанка не будет плакать о нем так, как Ефросинья.
Оказывается, чтобы доказать очевидное, не нужно повышать голос и размахивать бумагами с печатями и высокими подписями. Приходит время и для цифр, да и факты пригодятся, аккуратно подобранные и тщательно рассортированные. И тебя сразу начинают слушать, потому что с первых слов ясно – ты говоришь дело. Нет, конечно, такое очень возможно и не только в теории, доктор Лемке это прекрасно знал, но за последние недели отвык. Оказывается, язвил он про себя, южные широты отменно лишают людей здравомыслия. И вот, пожалуйста, все оказалось просто: дело не в географии, а в людях. А может быть, действующая армия живет по своим законам?
На въезде в лагерь доктора подробно расспросили, потом дали провожатого, знавшего пароли и прямой путь до штабной палатки. Там его выслушал дежурный офицер, попросил подождать, отправил с вестовым короткую записку и через некоторое время пригласил доктора пройти еще дальше, в топкую глубь тяжелых холстин, где за занавесками ждали полковники, за которыми появились генералы, а за ними – сам господин командующий, человек высокого роста, в потрепанном парике, с немного усталым, но проницательным и живым лицом. Он сразу сел, за ним загремели походными стульями остальные. Доктор подумал и остался стоять. Командующий поднял голову и внимательно на него посмотрел.
Лемке в третий раз за день повторил: из неприятельских пределов идет эпидемия чумы, поэтому армии нужно держаться подальше от крупных населенных пунктов, свести к минимуму поиски фуража и вообще любые контакты с местными, выставить отдельные караулы по всем дорогам и не пропускать никого в сторону российской границы, не продержав в карантине хотя бы недели две. Также по возможности надо проводить как можно меньше времени на одной стоянке: человеческая скученность и – доктор помедлил, выбирая наиболее точные русские выражения – сопутствующие этому отбросы есть наилучшая питательная среда для чумных миазмов. Всех больных немедленно отделять от здоровых и помещать в специальный лазарет. Там они должны оставаться вплоть до самой смерти или освобождения от недуга. Но делать это надо с умом, после установления точного диагноза, способы которого известны науке и могут быть продемонстрированы армейским врачам в кратчайший срок, – дня за четыре, не более. Переболевших освобождать от строевой службы и использовать для ухода за больными, надзора за карантинами и на прочих опасных работах, связанных с риском заражения. Штаб молчал. Еще Фукидид, зачем-то добавил доктор, заметил, что чума не поражает одного человека дважды. И успел подумать: «Вот дались мне эти классики».
