«Ведь болезнь никого не постигала вторично, по крайней мере, до смерти, – генерал нарушил молчание. Латинская речь в его устах прозвучала необычно, но говорил он довольно чисто. – Hic enim morbus eundem bis non corripiebat, ita ut eum etiam interimeret. Не буду притворяться, господин доктор, наизусть отнюдь не помню, более того, всегда читал описание сего божественного бедствия, постигшего великий город, без малейшего интереса, наискосок страницы. Это ж не битва на Сфактерии и не осада Сиракуз. Да и латынь подзабыл, причем – он усмехнулся, – забывал с превеликим усердием. – Никто из офицеров не шевельнулся, но Лемке показалось, что усы начальника штаба одобрительно дернулись. – А вот по-французски, – продолжал командующий, – мне адъютант это место читал третьего дня несколько раз, и без спешки. Вельми неприятственно, доложу вам, разве за исключением одного рассказа о выздоровевших и свидетельства о том, что самому автору тоже посчастливилось одолеть сию прескверную заразу. Я еще попросил сверить, что переведено правильно – греческого оригинала, конечно, не найти, а вот латинский сыскался, есть у нас, поверите ли, среди господ офицеров отдельные умники. У парижан даже попроще выходит, без вывертов, так, чтобы всем понятно было: la maladie n’attaquant pas une seconde fois mortellement la meme personne. Ну, хоть на том спасибо. Значит, чума?»
Доктор кивнул. Он не только неплохо учился в казавшейся отсюда невероятно далекой Иене с фигурными остроконечными домиками и ярко, но геометрически точно разрисованными фасадами, он еще любил долгими российскими вечерами перечитывать старые книги, которые, бывало, приносили ему отдохновение, облегчали натруженный мозг. Да и четыре года назад, на эпидемии болотной лихорадки в Финляндии, как можно было выдержать без рассудительного голоса древних? Поэтому, в отличие от генерала, он помнил многие, ставшие вдруг разом всплывать фразы, очень близко к тексту: «Затяжная война всегда приносит случайности и неожиданности, ход ее не поддается предвидению и расчету». Но промолчал. Чей слух может умастить этакая сентенция в стране, которая всегда воюет?
На молебне-то что епископ устроил на благодарственном, в соборе царском, при полном дворе, в высочайшем присутствии! Ну поставили его речь говорить – правильно, спорить не с чем. Красными словами одарен сверх меры и учен донельзя. Во всей державе некого лучше найти, чтобы хвалу вознесть по прилежным правилам, с извлечениями из книг, к тому прямо способных, древних и нонешних. Так ведь что отчебучил, сокол в рясе: посередь проповеди вдруг шасть с солеи – и прямо к гробнице императорской. Все расступились в ужасе, как полки на параде, а он воздвигся напротив, словно при отпевании, и знай воет в полный голос: «Восстань теперь, Отец отечества! Воззри на любезное твое изобретение, великий флот российский, что неслыханной славой наполнил ныне паруса свои. Не пропали труды твои и устроения, уже не на море Балтийском и даже не на море Черном полощутся флаги, что навесил ты на мачты своих фрегатов, – в море Медитерранском, в странах восточных, смиряет корабль русский гордую Порту».
Тут бы успокоиться и обратно на алтарь, а он дальше, без продыху: «Как бы возрадовалось сердце твое, о Преобразователь отечества! Российские орлы твоим именем наполняют просторы восточные, торжествуют, преследуют и истребляют злого неприятеля! Так встань же, возрадуйся сердцем!..» – басом гремит, борода летает, руками машет, как с живым говорит.
Все остолбенели – не понять, что делать и страшно отчего-то, у меня самого прямо как мороз по коже пошел, волосы подниматься стали. Неровен час, откинется сейчас крышка мраморная, а то треснет напополам, уже вроде и двигаться начала… Тут слышу, граф наш старый, что за братом когда-то высоко взлетел, да ныне уж давно приземлился, гетман бывший и академик знатный, шепчет кому-то, и громко шепчет, душа хохлацкая: «Чого вин его кличе? Як встане, то всих нас достане!»
И отлегло сразу.
Епископ долго еще остановиться не мог, и где столько воздуха запас, сладкоглаголивый – все вещал про град Константинопольский и стены Византийские, звал покойника, улещивал возвратиться с того света, сулил ему всякие радости государственные, а вот… Не страшно было более: некому из гроба вылезать, за трость учительную хвататься, и дрожать нам посему вовсе незачем. Глас человеческий только пыль сотрясти может, но на чудеса способности не имеет.
А ее величеству эта, значит, фигура речи очень понравилась. Тут спорить невозможно, таково искусство великое, знатно нас всех пробрало. Одно слово, оратор. Огонь в глотке, что кум в околотке. И велела она сию велелепную проповедь перевести на многие языки и в Европе распространить повсеместно. Правильно – пущай они тоже пужаются.
