Во-первых, в зимние месяцы, которые здесь славятся исключительно жестокими морозами, в Москве на одной из фабрик произошла вспышка злокачественной лихорадки, гнилой и с пятнами. Она привела к нескольким жертвам среди работников, но была вовремя купирована попечением докторов, которые, согласно моим распоряжениям, приданы каждой из подобных фабрик. Однако, получив о том своевременные известия (почта здесь работает хорошо, особенно в зимние месяцы, когда санные пути устанавливаются), я почла за возможное, во-вторых, использовать сию оказию для того, чтобы обучить мой народ правилам карантинного режима и взяла все предосторожности, какие принимаются против моровой язвы. Их, как вы знаете, не раз применяли в европейских державах. Поэтому мною было приказано установить вокруг Москвы, а также по дорогам, из нее исходящим (включая, естественно, санкт-петербургскую), заставы с твердой инструкцией о произведении пристального наблюдения за проезжающими, словно при настоящем моровом поветрии.
Я, как видите, рассудила, что заблаговременное упражнение принесет пользу, буде (Господь нас от того сохрани) случится в моем государстве эпидемия истинная, подобная той, что имела быть во французском королевстве еще до моего рождения и нанесла этой славной державе немало самого горестного ущерба. В любом случае народ и местные власти должны уметь не поддаваться толкам, действовать без паники и хладнокровно исполнять врачебные предписания и необходимые полицейские меры. Теперь жалуются на эти строгости, окуривание, но они будут продолжаться, потому что это в другой раз научит, что значат карантинные прелести, и голова не вскружится так легко у людей, склонных к подобному изуверству: в самом деле, скажите, не изуверы ли те, которые видят моровую язву, где ее вовсе нет?
Кстати, не могу перед вами не похвастаться – чуть не самые точные и достоверные сведения я получала от московского архиепископа, который приказал всем священникам сего города (едва ли много меньшего, нежели моя столица) вести детальнейший учет смертности в приходах, собирал эти данные и своевременно передавал светским чиновникам. Видите ли вы теперь, что злопыхательства отдельных личностей, обвиняющих здешних православных иерархов в косности и нечувствительности к новейшим движениям прогресса, имеют под собой не более оснований, чем высасываемые из пальца рассказы о преужасном море, который-де посетил обитель древних царей российских?»
Жил Еремей в карантине и не очень-то тужил. Народ кругом попался с малолетства знакомый, простой донельзя и вовсе бесхитростный. Да и сам он таким завсегда был и остался, но отчасти ноне немного изнутри переменился, потому что знал, как помочь и, главное – что сказать. Нашему человеку, часто думал он, главное – сказать правильно. Тогда он и бояться перестанет, и любого ворога одолеть сможет. Даже такого зверя страшного, смертной косой алчно машущего, чуть не из Откровения. А Еремей теперь очень хорошо понимал, что происходит, и с ним как охранники, так и фельдшеры, разговаривали уважительно. Поскольку скоро нарушил Еремей заповедь важную о самоумалении и начал рассказывать без зазрения правду истинную, все, что он пережил. И мало, что рассказывать – доказывать стал и спорить.
Очень просто доказывал, поскольку христианские заповеди народ наш от века соблюдал лишь отчасти, а уж в карантине и вовсе перестал. Укоренился, значит, в пороке. Оттого шло вокруг сплошное пьянство и непотребство, причем совершенно открытое, бесстыдное, даже при малых детях. Хотя Еремей не во дворце воспитывался, знал, что детей по позорному делу никто и ранее не стеснялся, если только самую малость. Хорошо еще, если тряпицу повесят, прикроются. Говорили ему работные люди, мануфактурное тесто, что у них и такого стыда нет – привычные они, а тамошний поп только рад, ему от покаяний и епитимий главная выгода.
Так что творилось, куда ни глянь, самое что ни на есть вавилонское непотребство. Еремей сразу вспомнил Писание и царя Валтасара, коему вышняя рука прямо на пиру жестокое предсказание выписала. «Так мы ж не цари», – то и дело оправдывался он мысленно, только перед кем? Но вот было ему стыдно и все тут. Ибо если и не по-царски вел себя народ московский, то по-вавилонски. Крепко гулял, ничего и никого не жалел, а себя щадил в последнюю очередь. Кто думал, что не сегодня-завтра умрет, кто уже начинал избавление праздновать. А у нашего народа, понимал вдруг Еремей, горе, радость или неизвестность, – одним образом проявляется. И про болящих, а было их в лазарете известное число, все забыли. Только монах один, ветхий-ветхий, что лесной сморчок, воду им приносил и даже поил самолично. Но про него говорили: божий человек, его зараза не тронет, не то что нас, грешных. Доктор еще приезжал из города каждую неделю, и фельдшера назначил смотреть за больными, только тот не очень-то вокруг лазарета крутился, были у него, как у человека, к карантинным властям приближенного, и другие возможности, больше он здоровых любил, и на женской половине особенно.
