Помирали болящие понемногу, но один выздоровел дня за два до наезда докторского. Доктор, его увидев, обрадовался, вывел на крыльцо, показал всем и объявил, что вот, не каждого язва убивает-то, смотрите, мол. И еще сказал во всю мочь своего лекарского голоса, что теперь Афанасий, Петров сын, заразе совершенно не подвластен, так чтоб знали сидельцы монастырские: кто ее, черную немочь, одолел, совсем иным способом будет к праотцам отправляться. И поручил тому счастливцу, Афанасию-то, за оставшимися больными ходить, и даже за отдельные деньги. Вынул из кармана монету, показал карантинному народу и Афанасию в ладонь прилюдно выложил. Не пугайтесь, рек, темные люди. А фельдшер прямо плясал от радости: теперь-то ему вовсе не было казенной надобности к больным заглядывать, ползти через овраг по тонкой жердочке.
И ведь не соврал же доктор. Восемь дней смотрел за больными Афанасий. Четверо померло, пятеро еще держались, двое новых свалились, неизвестные, их на фабрике никто и не видел – небось приблудились к кому и попали под облаву. «Зря их сюда привезли, из наших уже две недели никто не заболевал, пора нас на волю, а тут эти». Но Афанасий даже рад был. Доктор приехал, осмотрел обоих, подтвердил: чума, выдал Афанасию вперед – и тут без обмана – еще одну малую деньгу. А Афанасий даже первую монету по начальной слабости своей телесной – ну, сразу, как отпустила его зараза – не потратил. Не мог, значит, пить пока. А теперь достали ему из-за тына браги крепкой, сугревающей, раз такое дело. Да, вообще многое там через забор достать было можно. И хорошо набрался Афанасий, чересчур хорошо. Спотыкнулся, упал мимо тропинки, в канаву монастырскую и сломал шею. Ох, загрустил здесь фельдшер: опять без санитара остался лазарет, снова придется ему больных свидетельствовать, заразе страшной обратный раз подвергаться.
Вот тогда и сказал Еремей, что болел он уже чумой. Отскочили от него знакомцы последних дней карантинных, те, что вопросы ему задавали из Священного Писания да смотрели в рот с уважением. Понял здесь Еремей то присловье старое, горькое. Как заразного, подумал он, сторонятся меня люди православные. Только фельдшер один прыгнул к нему с распростертыми объятиями и чуть не целуя в лазарет повел.
От мзды Еремей сразу отказался, хоть фельдшер ему и пообещал некоторую из собственного заработка копейку. Нет, и все тут. И доктору свое твердое решение повторил. Удивился доктор. Но спорить не стал. Сказал только охране, чтоб кормили Еремея получше, а пить чтобы – ни-ни. Но Еремей и раньше не много пивал, а с тех пор, как приключилась с ним хворь жестокая, совсем к зелену вину интерес утратил.
Не то, что Афанасий покойный. Значит, не в одной заразе дело. Другие, получается, нужны резоны, чтобы о чарке позабыть. Мало от язвы излечиться, мало.
Доктор Ревенштрем не торопился. Больные никуда не денутся, рассуждал он, найдется кто-нибудь в нужном состоянии, как приказано, почти предсмертном, без малейшей надежды. Не в том карантине, так в этом. Успела его осенить еще мысль: лечить надо не в лазарете и не в одном из больших карантинов, а обратиться на карантин вторичный, туда, где содержались люди, уже проведшие после изоляции не менее месяца. Согласно полицейским отчетам, к которым он как член эпидемической комиссии, образованной приказом деятельного генерал-поручика, имел доступ, заболеваемость и смертность там были гораздо ниже. Значит, и опыт получится чище, ибо меньше опасность многократного заражения, сформулировал про себя доктор, и, подумал он невзначай, самому ему опасность тоже окажется в сокращении. Дальнейшее получилось само собой. Вот что значит сила практического мышления.
Этот монастырь был на тюрьму совсем не похож, люди там улыбались, знали, что в рубашке родились. Помогали с радостью. И бадью легко нашли для лечебного эксперимента точно такую, как нужно, чтоб цельного человека зараз погрузить. Не то из-под овощей квашеных, не то из-под рыбы соленой. Но вымыть ее хорошенько приказал Ревенштрем и обдать горячей водою не менее пяти раз. Понимал доктор, что выбрать надо мужика крепкого, годов тридцати, женщины, старики и дети здесь негожи. И с медицинской точки зрения верней, и с политической. Мужчины, мало что сильнее, так и нужнее будут для государства – для работы тяжелой или грязной да по военному делу. Если оплошать, то при неудаче всякая собака обязательно господину врачу укажет: зачем, мол, тщился вылечить того, кто по своей природе немощен и малополезен?
