И начал Еремей снова работать, как не уходил из карантина. Много мерло людей по слободе, много. Никогда не считал Еремей покойников, а нынче начал и поразился. Как-то раньше не замечалась зловещая цифра, да и не приучен наш человек к такому делу – смерти учет вести. Ну, помер раб Божий, значит помер, прибрал, как говорится, Господь, в лучший мир направил душу усопшего из нашей юдоли, грязной и грешной. А теперь каждый труп стоял на примете, и стало видно, как тяжело жить народу христианскому, сколько нужно ему гробов да свечей погребальных.
Понятно если старый человек, он долги уже свои отдал, пора и к предкам приложиться. И о совсем малых, безгрешных, печалиться нельзя: им в рай прямая дорога. А вот когда лежали перед Еремеем тела статные, в самом соку, недвижные, вытянувшиеся, душила его какая-то свербящая досада, которой он сам иногда пугался. Отходил в сторону, крестился и оглядывался по сторонам – как другие-то, особенно ученые люди, себя ведут? Но редко когда начинали шушукаться доктора, только если приглядывались пристально к темным пятнам на трупной коже, да и выяснялось часто – ожоги то вовсе, последние два дня покойник на ближней лавке лежал, рядом с печью, даже отодвинуться от огня не мог, вот его искрами и опалило.
Скоро заметил Еремей: совсем перестал наш народ больным помогать, боится. Даже за такую жизнь свою горемычную опасается сердечно и заветы преступать готов не единожды. Любого незнакомца сторонились теперь. Ворота в самый ранний вечер запирали, прятались, кроме властей, никому не открывали. И если кто ногу подвернул, стонет, просит хотя бы палку протянуть, тоже не подходили. И зевак на улице теперь стало поменее, во вторую-то неделю, или только кажется? Или это когда он из карантина пришел, привиделось, что по-обычному все, а может, он уже тогда обманулся?
Вот бы объявить побыстрее, что мора на самом-то деле никакого нет. Тяжелое лето стоит, оно, правда, жидкое, липкое, так не впервой же. Может, ободри их начальство, вспомнили бы люди заново заветы христианские. Но все не было от властей такого объявления.
Только через месяц узнал Еремей, что сгорели его родные в карантине, почти сразу, за день-два, а от какой заразы – кто ж теперь разберет. И сестрица Наталья, его выкормившая, и Васятка, да он не Васятка уже был, а Василий Семеныч, и племянница Аграфена. Может, правильно сделал отец Иннокентий, что сразу правды не сказал, поддержал ту воздушность невиданную, что принес Еремей из карантина, уберег младого воспитанника своего от отчаяния-то.
Остался Еремей теперь один, совсем как в песне горестной. Был еще, коли жив, конечно, калечный брат Арсений, только его за семью Еремей давно уже не почитал, а последний раз, с полгода назад, как увидел на дороге, так на другую сторону перешел. Впрочем, зря: пьян был брат Арсений до положения риз, лежал на боку, отбросив костыль, песни срамные орал и его бы все равно не заметил. Еремей потом, бессомненно, на исповеди покаялся, нехорошо ведь. И брат, родная кровь, и душа христианская, но стыдиться, что встречи избег – нет, не стыдился.
Хорошими купцами были братья Крашенинниковы, Осип и Митродор, уважали их среди мануфактурного народа за крепость нрава и твердость в делах, хватку жесткую и слово верное. Оборотисты, но не прижимисты, удачливы да не жестоковыйны, в большие люди когда еще вышли, но страха божьего не потеряли и гордыней не задымили. Знали, как работать надобно, и спуску себе не давали, потому и остальных научить могли. Основательный хозяин сначала с себя спросит, а затем уж с других потребует.
Из простых были братья и тем гордились. Одевались по старинке, волосы стригли редко, но притом особо почитали в семье покойного царя Петра Алексеевича, который на породу внимания не обращал, а любил посмотреть на нутряную суть человеческую. Самолично решал, кто на что годен, не по званию судил и не по фамилии. Без него им, братьям, много куда ход был бы заказан, а вот нет. Поскольку сделал их батяня с полста лет назад, еще совсем молодым человеком, немалые деньги на поставках армейских в самые последние дни Великой войны. И потом вдогон спроворил государству немалые службы исполнить, отчего при жизни императора успел к самой его ручке быть допущен.
Да не только в том смысле, как обычно понимают. Была назначена у Крашенинникова-старшего аудиенция, вместе с другими выборными от московского купечества, но тут, как назло, прямо под утро разболелся зуб. Ну, взял себя в руки, поплелся, мучаясь, к царю. Мало ли, заприметят: не пришел, подумают что. И ведь даже водкой рот не сполоснуть, только хуже выйдет. Не дай бог, учует государь – тогда конец.
