«Я очень благодарен вам, господа, – наконец выдавил он и тут же поправился, – мы все, то есть власти города, вам благодарны. Мы особо отмечаем тот жар, с которым вы обсуждаете вверенное вам дело и участие, которое каждый из вас принял в… – тут он затруднился со словом, – разрешении настоящей ситуации. Поэтому. – губернатор сделал едва заметную паузу, или мне это теперь, по прошествии многих лет, кажется? – поэтому, – закончил он со сколь возможно четкой артикуляцией, – сенат немедленно, а именно завтра, соберется в полном составе и под моим председательством начнет срочное обсуждение ваших предложений, с тем чтобы как можно скорее доложить государыне всеобъемлющий список мер, необходимых к самому быстрому осуществлению».
Я не верил своим ушам. «Еще раз, господа, выражаю вам сердечную мою благодарность и не смею вас больше задерживать». После этих слов мы встали, намереваясь покинуть помещение, однако, к всеобщему удивлению, губернатор тут же повернулся и сам вышел из залы. За ним потянулись сенаторы. Генерал-поручик – таков потом оказался чин губернаторского заместителя – поманил в сторону доктора Виммерта (успел ли я вам назвать его имя?) и несколько мгновений что-то ему настойчиво внушал, но потом тоже заторопился вон. Голландец задумчиво поскреб бороду и воротился на председательское место. Мы ждали.
«Коллеги, – наконец собрался он с мыслями, – к сожалению, я не могу вас распустить по домам. Мы должны подать все наши предложения в письменном виде, чтобы до утра их списки успели размножить и отдать господам сенаторам. И я также уполномочен напомнить вам, что принятые до сих пор меры остаются в силе, а мы с вами находимся в полном распоряжении городских властей».
Пехотный капитан Елпифидор Арканников был старый солдат, кто-то бы даже сказал, добрый служака, а другой бы неуважительно сплюнул – крыса тыловая, гарнизонная, ни прусской пули, ни турецкой сабли, ни киргизского аркана не видевшая. До пенсии ему было еще года четыре, а с пенсией у нас так: известно, что всегда не известно. Иногда получше дадут, а иногда два гроша в ладонь опустят. Кто знает, какой начальник в последний год службы-то попадется, да и другие имеются столоначальнические соображения, неведомые простым офицерам. Кому отставку дают с производством в следующий чин, от незнаемо щедрого жалования будущий пенсион отсчитают да еще с два десятка душ в подарок добавят, а кому выпишут по самой малой ставке и к тому ж таким крючкотворством обставят – не придерешься и никуда не пожалуешься. Разве что без единой надежды писать на высочайшее имя.
И вот как поэтому рассуждал Елпифидор: нужно далеко вперед не заглядывать, а жить потихоньку день за днем, строго исполнять капитанские обязанности, обыкновенные же приказания начальства доводить до ума и самой мелкой точности. Вверенную ему запасную роту Тверского полка чересчур экзерцициями не мучить, а при этом одинаким образом поддерживать в ней необходимый по армейским понятиям порядок. Мало ли что. Тем паче как-никак война идет, могут в любой день на марш попросить, хотя для этого, понимал капитан, много чего стрястись должно и немало воды утечь. Впрочем, в нашей державе ничего про свою судьбу предсказать невозможно, особенно казенному человеку.
Тем более что такого, как ныне, капитан за всю свою жизнь припомнить не мог. И никто из гарнизонных старослужащих тоже не отваживался. Самые тревожные вести приходили теперь не из далеких степей и черных морей, на которых бьются наши орлы с грозным басурманским неприятелем, не из столицы, как было тому уж, почитай, восемь лет и сразу дважды, а из самой Первопрестольной, что прямо здесь, всего днях в трех пути, а если не спеша, и четырех. Начали тянуться по дороге людишки, а за людишками слухи, что, дескать, нехорошо в древнем городе, мрет народ по слободам, а начальство все больше лютует, свозит больных да и здоровых в тюрьмы монастырские, а оттуда ни один живым не выходит. Согласно говорили страдальцы, подтверждали друг дружку, не путались, была им вера.
Понятно стало, почему гарнизон как-то посреди зимы поставили в ружье и объявили именной императрицын приказ: закрыть столбовой путь из старой столицы и не пускать оттуда на север ни душ живых, ни подвод с грузами. Сначала просто таких путников прогонять, а потом, как потеплеет, задерживать. Сказывали, будто устроят в самом скором времени особые дворы, в которых прибывшие из Москвы будут в течение изрядного срока содержаться под бдительным врачебным присмотром. Потом же, если окажутся в добром здравии, отпустят их. Все это, объяснил офицерам господин полковой командир, есть высокая предосторожность от турецкой заразы, которая, хоть до сорока сороков еще отнюдь не дошла, но объявилась уже в Малороссии, отчего правительствующему сенату было угодно издать указ о чрезвычайной бдительности в сбережении отечества от оной моровой язвы.
