Нас собрали снова где-то недели через две. Я не был этим удивлен, колеса русской власти мелют неторопливо, даже во время чумного мора. На этот раз присутствовали оба – памятный мне по давней войне губернатор, как показалось, высохший еще больше, и его заместитель, тоже, судя по выправке, бывший военный, приземистый, но статный мужчина, на которого была, как видно, возложена ответственность за борьбу с эпидемией. Он сразу взял ведение заседания в свои руки, но все время оглядывался на своего начальника, словно призывал его что-то сказать. Это тоже не вызвало моего удивления: в России подчиненных назначают ответственными за самые сложные дела, но при этом не дают и шагу ступить самостоятельно, особенно если им что-то начинает удаваться. Кроме них в зале было еще несколько хорошо одетых людей, позже мне сказали, что все они – московские сенаторы.
Доклады коллег были совершенно теми же, двух недель как не бывало, если не считать того, что число жертв непрерывно увеличивалось. Увеличивалось и количество, так сказать, эпидемических фокусов, очагов – домов, в которых обнаружилось сразу несколько умерших или заболевших. Монотонное перечисление заняло несколько часов, а мы все еще не могли понять, зачем нас собрали. Дело перевалило за полдень, и слова попросил один известный в городе доктор, который еще зимой (и, по моему мнению, довольно безосновательно) считал, что во вверенном ему военном госпитале обнаружилась вспышка чумы. Хотя… Я стал задумываться. Ведь примерно в то же время я столкнулся со своим первым чумным больным, чуть ли единственным, ну хорошо, одним из немногих, кого мне удалось спасти. Но ведь это был совсем не солдат, дело произошло в далеком от госпиталя квартале, а в город эпидемия тогда не проникла. Я продолжал думать: ну, а если все-таки? Так не повторяется ли снова и снова одно и то же: эпидемия затихает, чтобы каждый раз вернуться со все большей силой. Тогда получается, что сейчас мы видим ее третий приход и как бы он не оказался…
Военный доктор требовал немедленно признать идущую эпидемию чумной. Никто не спорил, но ни один не мог отважиться согласиться. Он вынул письмо, не очень длинное – на двух-трех страницах. Автор письма, судя по всему, получил подробное описание клинических случаев, обследованных военным врачом за последний месяц. Он соглашался – это чума, призывал не уделять слишком много внимания частичному отсутствию «симптомов, обычно признаваемых классическими» (я почти уверен, что цитата точная) и настаивал на немедленном принятии самых срочных мер в соответствии с известным планом, который мы еще несколько месяцев назад получили из столицы. Мы выжидали. Госпитальный врач торжественно зачитал имя отправителя. Это был самый уважаемый доктор империи, уже посещавший Москву несколько месяцев назад, во время предыдущего всплеска заразы.
Выговорившись, докладчик сел, бросив при этом яростный взгляд в сторону губернаторского кресла. Обычно в России так не делают, особенно если хотят решить вопрос в свою пользу. Мы молчали и ждали знака от старшины нашего цеха.
Бородатый голландец сразу понял, что ему не отвертеться, но тянул до последнего. Наконец встал и сказал, что согласен. Мы должны признать эпидемию чумной и принять экстраординарные, так и сказал, экстраординарные меры. С этим народом, добавил он, нельзя иначе.
И тут всех прорвало: да, конечно, это чума, теперь даже не о чем спорить, все ясно, необходимо действовать. Надо поставить население на полицейский учет, не то они скрывают больных до последнего. Создать две, нет, три, нет, четыре бригады, да, из солдат и осужденных преступников. Одна – для перевозки трупов, другая – для похорон, третья – для перемещения больных в карантины и последняя – для наблюдения за здоровыми, что в них находятся. Первые две – из приговоренных к каторге, третья – как пойдет, а в четвертую можно и солдат. Остановить работу на фабриках, закрыть рынки и бани, запретить, нет, это невозможно, хотя бы ограничить продажу спиртного, но только пусть не допускают покупателей толпиться в лавке, а отпускают товар через окно или дверь. Ну, хорошо, если рынки нельзя, то запретить специальным указом торговлю ношеной одеждой и нещадно за нее арестовывать. «И сажать», – закричал кто-то. «Нет, – возразил другой, – всех под замок нельзя, мы только создадим еще один рассадник заразы, надо бить кнутом на площади и отпускать». «А чем мы это объясним народу? – спросил один из сенаторов. – Какое, так сказать, дадим обоснование?» На долю секунды мы затихли. «Надо объявить все, как есть», – не вполне уверенно сказал военный врач, и вдруг сам себя оборвал, в замешательстве шумно полез за платком, но одумался. Все посмотрели на губернатора.
Ему было очень тяжело, гораздо тяжелее, опять подумал я, чем в тот солнечный день на холмистом берегу далекой иноземной реки, куда непонятно чья воля занесла его, казалось бы, на верную и бесславную гибель. Губернатор встал и прокашлялся.
