В последний день июля в Москве умерло ровным счетом девяносто семь человек, только троих не хватало до круглой и страшенной цифры. Тут от генерал-поручика снова пришло всем врачам письмо: явиться назавтра в сенат на срочное совещание. Огорчился госпитальный врач: что за спешка! И ведь малого не хватит, недельки-другой, не больше. Подождали бы, а? Тогда б он их всех, умников, и приложил. Но ничего не поделаешь, надо было идти в присутствие, опять почти с голыми руками на бой становиться. Ах какая досада, отсрочили бы, пусть на самое короткое время – лежало в руках уже кое-что, расцветало помаленьку, только мало, все равно мало. Да кто ж ему отсрочить позволит. Значит, надо собираться и на судьбу не жаловаться.
Рано утром, чуть до зари, в дверь доктора Полонского поскребся усталый нарочный. Даже стучать не мог, так умаялся. Долго бегали по лестнице, в кухню, от нее в прихожую, потом обратно в горницу, зажигали огни, сзывали слуг: теперь в Москве и в хороших домах отворяли с опаской. Нарочный заснул прямо в передней. Меньше чем за месяц обернулся он до города Киева и привез ответное письмо. Именно такое, по самым первым строкам было видно, о каком доктор Полонский и мечтать не смел, а мечтал…
Два месяца без продыху ходил Еремей по слободе с врачами да полицейскими. Уже и знали его хорошо, подкармливали, делились кой-чем. Письма ему даже приходили из городской управы, личные, словно какому-нибудь чиновнику. И заметил Еремей, что здороваться с ним народ по-другому стал – издали. Даже самые старые знакомцы, те, с кем еще голопузым по траве бегал. Шапку снимают, кланяются, а ближе – нет, не подходят. Странным это показалось Еремею и обидным. Он, когда понял, разве что рот не скривил, но сдержался-таки. Вот ведь не думал в карантине, что вернутся к нему такие чувства, уплывшие чуть ли не на самую луну, ан нет – слаб человек, только выживет, сразу обязательно согрешит. Пусть легко объяснял Еремей себе досадную оказию: боится народ заразы, не понимает по незнанию, что к нему, переболевшему, она больше не прилипнет, и что нет тут никому никакой опасности. Но как ни крути, а была на ближних своих, слободских, малая заноза, и не деться от нее никуда. Потому в ту же неделю покаялся Еремей отцу Иннокентию. Грешно ведь обиду держать, тем паче, может, было то лишнее, незаслуженное им уважение. Сие еще и гордыней отдает. Нехорошо. Отпустил ему отец Иннокентий. «Прости ты их», – сказал, даже показалось Еремею, не как ученику, а словно равному, почти по-дружески. Постарел отец Иннокентий за эти месяцы, мягок стал.
Еремей же, совсем болезнь от себя отбросив, возмужал окончательно, плечами развернулся. Да и харчи казенные не мешали ему, чтобы в сок входить, а сверх того изрядный почет, от властей и особо от ученых людей выказываемый. Доходное для души дело – другим помогать. Только одного не мог понять Еремей: почему бы не рассказать народу, в чем дело, откуда пришла злая напасть и как ее перемочь следует? Народ-то все видит, на спине своей чувствует, да не все понимает. Мрут же люди, мрут по всей слободе, а кажется – только те мрут, кого в карантины забирают. И чем лучше работаем, тем вернее им кажется. Мы же всех увезти успеваем, и тех, кто при смерти, тоже. И не объясняем, зачем да что да отчего и как бороться с миазмой каверзной. Потому нет нам от людей помощи и понимания тоже нетути. Если признают врачи кого за чумного, то добро его немедля сжигают, а у родных, кроме горя да жадности, стоит в глазах – надо ли?
Вот и прячет народ больных, а полумертвых иногда на улицу выбрасывает, особо если чужих, из работных людей, и не найти потом, откуда взялся. И не скажет уже сам бедняга-то. До чего доходить стало – без указа хоронят и без отпевания церковного, только чтоб властям не сообщать. Не раз уж втихаря подгребали с этим делом к отцу Иннокентию, отказался наотрез. Не суются более. Хотя вот недавно пришли с прошением – и от важных людей слободских, граждан отнюдь не последних – молебен провести в будущее воскресение, устроить крестный ход, все как подобает, и молить об отвращении напасти.
