Подумать только, все это, ничуть не смущаясь, мои пациенты говорили мне, католику! Впрочем, я давно, еще живя в гарнизоне, разрешил своим русским сослуживцам обращаться ко мне на здешний лад, используя искаженную, но для них более привычную форму моего имени. Возможно, поэтому они, в силу какой-то странной аберрации сознания, принимали меня за своего, несмотря на мою не очень чистую речь и очевидный иноземный акцент. Почему-то я им казался ближе, чем их собственный император!
Градус недовольства и преступного злоязычия рос с каждым днем. Поначалу я отмахивался от слухов, клубившихся каким-то нездоровым, прямо-таки ядовитым роем, и уж во всяком случае не извещал посольство о беспрерывном lesemajesté моих пациентов. И еще несколько недель, с некоторой растерянностью следя за накипавшим валом корявой ненависти, не понимал, нужно ли мне что-либо предпринять. И каким весом обладают эти, как ни говори, частные мнения, не предаю ли я им такую важность только потому, что они льются на меня каждый день? Не рассеется ли это поветрие безо всякого следа, особенно если власти примут даже самые минимальные меры?
Где-то в середине мая мой бывший патрон с помощью условленного и несколько раз настойчиво повторенного знака вызвал меня на экстренное свидание. Скажу по правде, я двинулся на него с чувством облегчения: только что, казалось, нащупавший под ногами верную почву, я теперь искренне нуждался в водительстве чужим опытом. Такое всеобщее неудовольствие – не явится ли оно причиной тому, что грядущая война за датский Шлезвиг может пойти насмарку, и дружба России с Пруссией окажется совсем недолговечной? Или император сумеет настоять на своем, как здесь обычно бывает?
Едучи по городу в экипаже, я невольно заметил, что все идет, как обычно, как заведено, и спросил себя: а не преувеличиваю ли я, не обманываюсь ли? Возможно, мой угол зрения исказился от того, что я в первый раз в жизни оказался столь приближен к русскому высшему свету? Ведь я о нем по-прежнему знаю слишком мало, а три-четыре месяца назад и вовсе не знал ничего. Мои гарнизонные сослуживцы, писари, санитары и слуги – люди совершенно иного коленкора. Почему я посчитал, что, пообщавшись с ними чуть более двух лет, я стал знатоком России? Она – теперь мне это ясно – совсем другая, и уж тем более она совсем другая здесь, в Петербурге. Но из этого ничего не следует, ибо русский обычай сильнее любой логики. Не исключаю, что они так же поносили старую императрицу, а еще раньше – и ее сиятельнейшего отца. Просто не хватило достаточно проницательного наблюдателя, чтобы уловить эту особенность туземного характера.
Оказывается, русские одновременно покорны и вечно недовольны. Первое – прописная истина, а для того, чтобы ощутить второе, нужна некоторая работа. Вообще эту страну можно узнать только изнутри, она поддается лишь эксперименту, а не умозрительному рассмотрению. Да, именно так: Россия – это совокупность обычаев. Поэтому, говорил я себе, все останется по-прежнему. Офицеры будут выгонять солдат из казарм в любую погоду, даже желательно в ненастье, прямо как сейчас, и те будут механически дробно таранить дождь высокими киверами. И вряд ли их нравы изменятся оттого, что император приказал им носить короткие мундиры, испанские трости, записные таблички в кармане и ежедневно упражняться с эспонтоном. Или все-таки изменятся? Только не назавтра, а понемногу, со временем – частая экзерциция дисциплинирует. Даже последнего лентяя и неумеху. Из любой нации. И русские – не исключение.
Я приказал кучеру посторониться, пропуская встретившуюся нам батальонную колонну, и против своей воли долго провожал ее взглядом. Легкое опоздание на встречу с начальством, вдруг пришло в голову, мне повредить не может. Скорее, наоборот.
Если сказать честно, то с утра мистер Уилсон ничего не заметил. Правда и то, что жил он чуть в стороне от людских толп, не на проспекте или канале, а в улочке боковой, неприметной, но аккуратной и, что главное, плохо доступной для ветра. Сам коммерсант своего счастья не замечал: езживал по городу зимою в санях, плотно укутанный медвежьей шкурой, а в частые здесь дожди пересаживался в карету. Зато дворне его, которая носилась туда-сюда в лавки, на рынок и по другим надобностям, от такой диспозиции выходило послабление. Как сворачивали с набережной за угол, к дому, так уже и успокоение на сердце, теплее становится, не дует и светло – учредил хозяин, чтобы при входе завсегда до самой поздней ночи пылали факелы, обернутые специальной просмоленной тряпкой, даже в самую непогоду не гасли, во как.
