Опять незадача: тоже не поведаешь эту дрему дневную отцу Иннокентию, может, он и разъяснил бы что. Только ведь вроде не грех, значит, не нужно, незачем. Но знал Еремка: не потому не расскажет о зазывном видении на исповеди, что нет в нем греха, а потому как не в охотку, для души не потребно.
Ведь не зря говорят, дума заветная крепка, пока огласу нет. Коль сидит в груди твердо, тогда ждет верного исполнения, а пойдет гулять по свету – прощай, не догонишь. А хотелось, страсть как хотелось Еремке оказаться в том доме чистом с высокими потолками, увидеть, как склоняется голова над веретеном, как выбивается прядь из-под платка в крупную горошину. Вот и не желалось Еремке этим странным мечтанием ни с кем в целом мире делиться. Ни самой малой крупиночки. Даже с Танюшкой – засмеет еще. Ей-богу, засмеет. И всем цехам раззвонит, за ней станется – позору не оберешься, одно слово, стыдоба!
Вот и выходит, что лучше молчать.
Было утро ясное, как алмаз, радостное, как земное тепло, тихое, да не беззвучное. Чуть не с шести утра несся, несся, но не слишком рос острожный гул, словно пчелиный зуд, плавал, плавал в отдалении и почти умирал, но каждый раз возвращался, казалось, с постоянной, хоть и малой прибавкою, в четвертинку какую-нибудь, если не жиже. И как окончательно распарился воздух, разошлись облака, застыла в небе солнечная синь, так и медоносный рой набрал наконец крылатую силу, стал забираться во все углы, нависать над речами, проникать за ставни, шелестеть занавесками. И мелодия изменилась: утратила стройность, равномерность, а взамен приобрела краткие остановки да беглые раскаты, вспыхивавшие внезапно, как зарница, прыгавшие по далеким трубам и замиравшие от поднесенной к уху ладони. Ничего было не разобрать, распутать, только заскребло беспричинно шею и ушные ямочки. Да и стоило ли о чем волноваться?
По всем имевшимся у мистера Уилсона сведениям, выступление гвардии в поход намечалось не раньше, чем через неделю. Впрочем, нельзя исключить, что импульсивный и склонный к непредсказуемым поступкам самодержец решил сдвинуть маршевые сроки, а перед этим соблаговолил объявить о бесплатной раздаче яств, и главное выпивки, к неимоверной радости местной черни. И еще, вынужден был признать коммерсант, празднество могло быть устроено, дабы задобрить солдатню и какое-никакое нижнее офицерство, ибо отправлялись они в новый (а для кого и первый в жизни) поход без крупицы радости и наималейшего рвения. Как говорится, измена долгу, а вот не мог их за это эсквайр никоим образом порицать, поскольку, что ни говори, был честным человеком, хоть и дельцом не самого низкого полета.
К десяти часам знаток таможенных тонкостей и котировок на парусину, пеньку и некоторые виды зерновых все-таки не выдержал и отрядил на разведку сразу двоих домашних. Инструкции он дал кратко и на родном языке – молодому и непоседливому камердинеру Исайе Уилкширу, прибывшему в Петербург только прошлой осенью и принятому на службу по залитой чернилами рекомендации и не без мучительных сомнений. Камердинер утверждал, что рожден в Дорсете, но акцент его казался хозяину гораздо более похожим на йоркский. Впрочем, до сего момента пожаловаться было нельзя – Исайя держал себя исправно, успехом на кухне и в прачечной пользовался немалым и оттого уже мог довольно сносно изъясняться на местном наречии, а если его дорогу переходила чересчур разговорчивая кошка, то никогда не оставлял хозяина в неведении.
Несмотря на это, в силу капитальных геополитических соображений, а также из простого здравомыслия, мистер Уилсон отрядил в помощь Исайе истопника Агафангела, человека мещанского звания, опрятного и бороду стригшего, к тому же свободного состояния. Агафангел проживал за три улицы, на службу являлся в срок, работал аккуратно, одним словом, был почти что немец, а тут как раз по счастливой случайности пришел в особняк, дабы прочистить молчавшие уже несколько недель печные трубы.
Когда через два часа растрепанные, красные до одури, но совершенно невредимые посланцы воротились с необыкновенными известиями, еще до кабинета хозяйского выложенными всем встречным и поперечным, то не поверил им умудренный многолетним опытом коммерсант, ох не поверил. Переспрашивал, тормошил, сбивал с толку, искал подвоха, уверен был, что спутали, что все, все переврали несчастные обормоты. Перепугались, обмишурились, напились, наконец! А потом враз обомлел и понял: все – правда. Обмишурились – да, но не Исайя с Агафангелом.
И еще понял – только так и могло случиться. Теперь, когда все карты оказались рубашками вниз, как дважды два выходил пасьянс, как дважды два. Так, и не иначе. Не было марьяжу хода, била короля дама и, видать, не без валетов. Даже странно, что не раньше, не резвее. Тогда – как проморгал он? Как все они проморгали?
