Поэзия эпохи неоклассицизма почти не созерцала ничего, кроме мира печати. Она видела Гомера и Горация, Аддисона и Поупа ярче, чем мужчин и женщин, проходивших по улицам, или погоду и пейзажи, которые ежедневно входили в человеческие настроения. Но теперь литература вновь открыла то, что так долго утверждали философы: человек — это общее и абстрактное понятие; существуют только люди, причудливо индивидуальные и ревностно реальные. Поэты углубляли себя, прикасаясь к земле, чувствуя и откликаясь на поля, холмы, море и небо, проникая под идеи, к тайным чувствам, которые в речи не столько проявляются, сколько скрываются. Они отбросили рассуждения и решили петь; лирика вернулась, эпос угас. Тоска по сверхъестественному утешению, по какому-то мистическому чуду, расширяющему жизнь, пережила деистическую атаку на чудеса и все чаще искала в средневековых мифах, восточных романах и готических формах спасения от суровых реалий этого низменного мира.
Конечно, всегда существовали голоса чувства. Разве «Христианский герой» Стила (1701) не восхвалял старую веру и добрые чувства? Разве в «Характерах» Шафтсбери (1711 г.) человеческая жизнь не основывается на «страсти» и «привязанности»? Разве скептик Юм и экономист Смит не выводили всю мораль из чувства товарища, симпатии? Тем не менее именно Джеймс Томсон нанес первый четкий удар по «чувствительности».
Он был сыном бедного пастора на холмах Шотландии. Он отправился в Эдинбург, чтобы учиться на священника, но профессора осудили его дикцию как профанирующую поэзию. Он перебрался в Лондон, был ограблен по дороге, приближался к голодной смерти и продал свою поэму «Зима» (1726), чтобы купить пару ботинок. 55 Однако посвящение поэмы сэру Спенсеру Комптону принесло ему двадцать гиней за комплименты; английские дворяне оказались не такими глухими и тугодумами, как думал Джонсон. Томсон вспоминал, как хрустели сапоги по снежной корке и как он
как он наблюдал с берега, как ветры бороздили море, выворачивая «со дна его обесцвеченную глубину», срывая корабли с якорной стоянки, поднимая их шатко на одной волне, зловеще прижимая к следующей, бросая на «острый камень или коварную отмель» и разбрасывая их «в свободные обломки… плавающие вокруг». Он представлял себе крестьянина, застигнутого вьюгой со слепящим снегом, погружающего заледеневшие ноги в глубокие сугробы, пока он не сможет больше поднимать сапоги и не упадет без сил в замерзшую смерть.
Здесь прозвучала новая нота жалости, посрамившая Пэлл-Мэлл и Даунинг-стрит, и освежающее возвращение к пустому стиху Мильтона после того, что Томсон назвал «маленькой сверкающей прелестью» рифм Поупа.
Еще через год и покровителя «Лето» Томсона вышло в свет (1727), и в том же году он присоединился, написав знаменитое стихотворение, к призыву к войне с Испанией:
