Она собирала не только богатство, но и власть. Она стала главным каналом, по которому от короля шли назначения, пенсии, помилования и прочие благодеяния. Она обеспечивала подарки, титулы, синекуры для своих родственников. Для своей маленькой дочери Александрины, которую она называла Фанфан, она не считала ничего слишком хорошим; она мечтала выдать ее замуж за сына Людовика XV от мадам де Винтимиль; но Фанфан умерла в девять лет, разбив сердце Помпадур. Ее брат Абель, красивый и воспитанный, заслужил расположение короля, который называл его petit-frère, шурин, и часто приглашал на ужин. Помпадур сделал его маркизом де Мариньи и назначил генеральным директором батиментов — комиссаром по строительству. Он выполнял свои обязанности с таким мастерством и компетентностью, что почти все были довольны. Помпадур предложила ему стать герцогом, но он отказался.
Отчасти благодаря ему, но в гораздо большей степени благодаря себе самой она оказала огромное влияние на французское и даже европейское искусство. Ей не удалось самой стать художником, но она искренне любила искусство, и все, к чему она прикасалась, обретало красоту. Малые искусства завораживающе улыбались при ее поддержке. Она убедила Людовика XV, что Франция может сама производить фарфор, вместо того чтобы импортировать его из Китая и Дрездена на сумму 500 000 ливров в год. Она упорствовала до тех пор, пока правительство не взяло на себя обязательство финансировать фарфоровые заводы в Севре. Мебель, столовые сервизы, часы, веера, кушетки, вазы, флаконы, шкатулки, камеи, зеркала приобрели хрупкую прелесть, чтобы соответствовать ее утонченному и взыскательному вкусу; она стала королевой рококо.118 Большая часть ее экстравагантных расходов уходила на поддержку художников, скульпторов, граверов, краснодеревщиков и архитекторов. Она давала заказы Буше, Удри, Ла Туру и сотне других художников. Она вдохновила Ванлоо и Шардена на написание сцен из обычной жизни, покончив с заезженными повторениями сюжетов из античных или средневековых легенд и истории. Она с улыбкой терпела ворчание и дерзость Ла Тура, когда он приходил писать ее портрет. Ее имя носили веера, прически, платья, посуда, диваны, кровати, стулья, ленты и «роза Помпадур» из ее любимого фарфора. Теперь, а не при Людовике XIV, влияние Франции на европейскую цивилизацию достигло наивысшей точки.
Она была, пожалуй, самой культурной женщиной своего времени. У нее была библиотека из 3500 томов, из них 738 по истории, 215 по философии, много по искусству, несколько по политике или праву, несколько любовных романов. Видимо, помимо того, что она развлекала короля, отбивалась от врагов и помогала управлять Францией, она находила время для чтения хороших книг, ведь она сама писала на превосходном французском, в письмах, богатых как содержанием, так и очарованием. Она умоляла своего возлюбленного соперничать с его прадедом в покровительстве литературе, но его набожность и скупость удержали его. Когда она попыталась пристыдить его, заметив, что Фридрих Великий назначил д'Алемберу пенсию в двенадцать сотен ливров, он ответил: «Здесь так много прекрасных писателей… чем в Пруссии, что я должен был бы иметь очень большой обеденный стол, чтобы собрать их всех»; и он начал пересчитывать их по пальцам: «Мопертюи, Фонтенель, Ламотт, Вольтер, Фрерон, Пирон, Дестуш, Монтескье, кардинал де Полиньяк». Люди вокруг него добавляли: «Д'Алембер, Клеруа, Кребийон-сын, Прево…» «Что ж, — вздохнул король, — в течение двадцати пяти лет все эти люди могли обедать или ужинать со мной!»119
Поэтому Помпадур заняла место его покровителя. Она приводила Вольтера ко двору, давала ему комиссионные, пыталась защитить от его проделок. Она помогала Монтескье, Мармонтелю, Дюкло, Бюффону, Руссо; она ввела Вольтера и Дюкло во Французскую академию. Узнав, что Кребийон-отец живет в нищете, она добилась для него пенсии, предоставила ему квартиру в Лувре, поддержала возрождение его «Катилины» и поручила королевской типографии выпустить элегантное издание пьес старика. Она выбрала своим личным врачом Франсуа Кесне, протагониста физиократов, и отвела ему апартаменты в Версале прямо под своим домом. Там она принимала Дидро, д'Алембера, Дюкло, Гельвеция, Тюрго и других, чьи идеи могли бы поразить короля; и (по словам Мармонтеля) «не имея возможности пригласить эту группу философов в свой салон, она сама спускалась к ним за стол и беседовала с ними».120
