Стоит ли говорить о нерешительных оговорках, с которыми мы восхищаемся этой массивной мессой си-минор? Мощь Баха во многом перекрывает смирение, которое должно быть присуще обращению к Божеству; иногда кажется, что он считал Бога плохо слышащим, поскольку тот так долго молчал на стольких языках. Kyrie тянется в своем грохочущем и запутанном безбрежном пространстве, пока, наконец, мы тоже не взываем «Eleison — помилуй!». Gloria часто изысканна в своем оркестровом сопровождении и переходит в прекрасную арию «Qui sedes ad dexteram Patris»; но затем она становится буйной с рогами в «Quoniam tu solus sanctus» и обрабатывает «Cum Sancto Spiritu» таким стаккатным громом, который, должно быть, заставляет Святого Духа трепетать, чтобы этот могучий тевтон не взял небеса штурмом. Как ни странно, Кредо, чьи доктринальные тонкости, разделяющие христианство, естественно, не поддаются музыке, порождает высшие моменты Мессы си-минор: «Et incarnatus est» и Crucifixus, где Бах вновь улавливает тихую благоговейность Страстей святого Матфея. Затем «Et resurrexit» вызывает все нетерпеливые fortissimi труб и барабанов, чтобы кричать и реветь от ликования по поводу победы Христа над смертью. Бенедиктус успокаивает нас своей нежной арией тенора и небесным скрипичным соло; оркестровое сопровождение Agnus Dei глубоко прекрасно; но «Dona nobis pacem» — это скорее доказательство силы, чем дар мира… Это откровенные реакции, не имеющие никакого критического значения. Только те могут в полной мере оценить Мессу си-минор, кто к христианскому воспитанию, не утратившему эмоционального подтекста, добавляет техническую компетентность, чтобы различать и наслаждаться структурой, тональностью и мастерством исполнения, разнообразием использованных средств, сложностью оркестровки и адаптацией музыкальных мотивов к идеям текста.
Некоторые профессиональные музыканты критиковали Баха еще при его жизни. В 1737 году Иоганн Адольф Шейбе (впоследствии капельмейстер короля Дании) опубликовал анонимное письмо, в котором восхвалял Баха как органиста, но полагал, что «этот великий человек был бы предметом восхищения всех народов, если бы он обладал большей утонченностью, и если бы его произведения не были неестественными из-за их вялого и запутанного характера, а их красота не была бы затемнена слишком большим искусством». Год спустя Шейбе возобновил нападки: «Церковные произведения Баха постоянно становятся все более искусственными и утомительными, и ни в коем случае не полны впечатляющей убежденности или интеллектуальных размышлений, как произведения Телемана и Грауна». Шейбе пытался получить должность органиста в Лейпциге; Бах неблагоприятно отозвался о его пробном исполнении и сатирически отозвался о нем в кантате; возможно, в критике Шейбе была какая-то злоба. Но Шпитта, самый ревностный из почитателей Баха, говорит нам, что многие современники Шейбе разделяли его взгляды. Возможно, некоторые из критиков представляли собой реакцию нового поколения в Германии против контрапунктической музыки, которая достигла у Баха совершенства, за которым, казалось, не было ничего, кроме подражания; в двадцатом веке наблюдалась аналогичная реакция против симфонии.
Шейбе, вероятно, предпочел бы Генделя Баху. Но Гендель был настолько потерян для Англии, что немцам, должно быть, было трудно сравнивать его с Бахом. Когда это делалось, то на первое место всегда ставился Гендель. Бетховен выразил точку зрения немцев, сказав: «Гендель — величайший из всех нас»; Но это было еще до того, как Бах был полностью воскрешен из забвения. Жаль, что эти два гиганта — главная слава музыки и Германии первой половины XVIII века — никогда не встречались; они могли бы оказать друг на друга благотворное влияние. Оба они стояли у истоков органа и были признаны величайшими органистами своего времени; Бах продолжал отдавать предпочтение этому инструменту, а Гендель, двигаясь среди див и кастратов, отдавал первенство голосу. Гендель соединил итальянскую мелодию с немецким контрапунктом и открыл дорогу в будущее; Бах стал завершением и совершенством полифонического, фугального, контрапунктического прошлого. Даже его сыновья чувствовали, что дальше двигаться по этой линии некуда.
