– Пусть выспятся, – ласково подумала Клара, – в театре они за полночь репетируют… – на встрече с главным раввином она заодно договорилась о хупе сына. Раньше Клара хотела устроить свадьбу в местной синагоге Хэмпстеда. Услышав о решении Лауры, она заявила мужу:
– Хупу поставят в главной синагоге империи, на меньшее я не согласна… – Джованни мягко отозвался:
– Здание разрушили в блице, милая моя, в сорок первом году… – Клара поджала губы:
– Я помню. Есть и другие здания, тоже исторические… – она колебалась между старейшей синагогой страны, Бевис Маркс и храмом в Вестминстере:
– Бевис Маркс сефардская синагога, – напомнила себе Клара, – но у Тиквы есть сефардская кровь по отцу. С тамошними раввинами я договорюсь… – сняв мерки Тиквы, Сабина обещала прислать из Израиля наброски для свадебного платья:
– Нехорошо так думать, – Клара вернулась к столу, – но удачно сложилось, что Тиква сирота. Иначе она бы пошла к хупе в Льеже или даже в Израиле… – Клара не хотела отпускать детей, как она называла сына и его невесту, от себя:
– Они думают на континент вернуться, пусть возвращаются… – Клара замешивала тесто, – Европа не Америка и не Израиль… – потеряв в Израиле мать, пережив случившееся с Аделью, Клара побаивалась страны:
– Но старшие туда едут, – вздохнула она, – хотя у Инге работа, а Адель с Генриком должны отдохнуть… – она так и не поговорила с девочками:
– Не время еще, – решила Клара, – и потом, они близки. Они сами все устроят, может быть даже в Израиле… – ей отчаянно хотелось внуков:
– Надо намекнуть Тикве, – подумала женщина, – пусть они ездят по театрам. За малышом мы присмотрим. Пауль любит детей, всегда с ними возится. Джованни скоро уйдет в отставку из Британского музея… – муж, правда, не намеревался прекращать лекции:
– Я профессор, милая моя, – смешливо говорил он, – я не брошу студентов… – из духовки пахнуло жаром, Клара сунула коржи на противень:
– Обед семейный, – она обвела взглядом стол, – как обычно, на три десятка человек…
Женщина невольно улыбнулась. Марта вчера привезла в Хэмпстед запеченную ветчину. После церемонии в Бромптонской оратории, они несколькими машинами возвращались в Хэмпстед. Клара загибала пальцы:
– Картошка на гарнир, молодая спаржа, русские пироги… – она склонилась над тетрадью, – Лаура теперь мяса не ест, Ева вегетарианка… – она крикнула:
– Пауль, принеси кислую капусту из кладовки… – дверь приоткрылась, Томас важно прошел к миске. Черная шерсть лоснилась в рассветном солнце:
– Он погулял и умылся… – Пауль помялся на пороге, – я тоже умылся, мамочка… – Пауль всегда называл Клару матерью. Он причесал редеющие, светлые волосы, но криво застегнул воротник фланелевой рубашки. Клара погладила его по щеке:
– Ты молодец, мой хороший мальчик. Принеси капусту и сделаем глазурь для торта… – Пауль захрустел огрызком морковки:
– Я помню торт, – серьезно сказал он, – его бабушка готовила. Скоро ты увидишь бабушку… – он прижался головой к плечу Клары. Женщина аккуратно привела его пуговицы в порядок:
– Он не понимает, что говорит. Наверное, он вспомнил могилу мамы в кибуце… – Клара осторожно спросила:
– Я увижу бабушку в Израиле, милый… – Пауль помотал головой:
– Нет, – он обвел рукой кухню, – здесь, в Праге… – Клара скрыла улыбку:
– Ева с Маргаритой объясняли, что у него нет чувства времени. Он думает, что ему десять лет, как в тридцать восьмом году… Господи, – поняла Клара, – сын Аарона служит в армии. Как время летит, могла ли я подумать тогда, что все так обернется… – детские пальцы Пауля легли в ее руку:
– Будут малыши, – нежно сказал он, – много. Девочка, мальчик, еще девочка… – раскосые, голубые глаза заблестели, – тоже Клара. Но ты их не увидишь, мамочка, ты пойдешь к бабушке… – он погладил Томаса за ушами:
– Сейчас все принесу. Какая будет глазурь, мамочка… – Клара улыбнулась:
– Лимонная, но для тебя мы сделаем карамельную… – Пауль не любил лимоны:
– Спасибо, мамочка… – дверь в подпол заскрипела, Клара вспомнила:
– Две девочки и мальчик, но он не сказал, от кого. Он болтает все, что в голову взбредет… – поставив на плиту какао Пауля, она занялась тестом для пирогов.
Белый мрамор алтаря устремлялся к фигуре Мадонны с младенцем на руках. Золотые нимбы слепили глаза. Статуя тонула в розах, оставшихся после пасхальных торжеств. Аромат увядающих цветов смешивался со стойким запахом ладана.
В Берлине Густи отвыкла от пышных церквей. Она ходила к воскресной мессе в небольшой храм неподалеку от ее квартирки в Далеме. Чаще, вместе с Александром, Густи навещала довоенной постройки церковь святого Фомы Аквинского, на Шиллерштрассе. Александра крестили в этом приходе:
– Тогда Берлин не так сильно бомбили, – вздохнул юноша, – мама рассказывала, что мой отец приехал с фронта на праздник… – он помолчал, – потом церковь, как и наш дом, пострадала при налете. Мама погибла, меня вырастила тетушка Лотта, она так и не вышла замуж… – в квартире герра Шпинне, несмотря на пожар, после бомбежки, сохранились альбомы в бархатных обложках. Густи помнила лица его родителей и бабушки с дедушкой:
