– Когда мы с Аней идем рядом, все мужчины замирают, – усмехнулась она, рассматривая себя в зеркало, – но Аня серьезная, не то, что я. Папа говорил, что у мамы тоже был сильный характер. Она работала в подполье, водила за нос гестапо, убивала эсэсовцев… – Надя решила, что сейчас они с сестрой и Павлом тоже в подполье:
– Надо играть по их правилам… – она с отвращением вспомнила пару милиционеров в подъезде, – а самим понять, как вырваться отсюда…
Она была уверена, что отца больше нет в живых. Присев на обитую шелком скамейку, Надя закурила американскую сигарету.
Кухню в квартире снабдили не только плитой и электрическим чайником, но и новинкой, автоматической стиральной машиной. Вся техника была импортной. В холодильнике они нашли фрукты и французский сыр, в шкафах стояли банки икры и оливок, лежали пачки сигарет и упаковки молотого кофе:
– Все готово для вечеринок, – вздохнула Надя, – но ведь здесь Павел. Они не заставят нас при подростке, нашем брате… – ей не хотелось думать о таком:
– Нас ждет выездная работа, – красивые губы искривились, – наверняка, с дипломатами или иностранными туристами. Нет, надо искать пути побега… – она предполагала, что на гастроли с ансамблем Моисеева ее никто не выпустит:
– Как не выпустят Аню в научную командировку, пусть и в соцстрану, – Надя поднялась, – но нельзя опускать руки, мы отвечаем за Павла… – ей хотелось, чтобы брат увидел Флоренцию:
– Непонятно почему именно Флоренцию, – подумала Надя, – но он так знает город, словно он там родился… – она вспомнила о пластинке с записью голоса отца. Учебника идиш в библиотеке интерната не имелось, просить его привезти было бы подозрительно. Они с Аней разобрались в словах, пользуясь немецким языком. Отец всего лишь говорил о танго, его подарке матери:
– Лемешев поет, только для тебя. Евреи больше не заплачут, Роза… – отправляя сестру в синагогу, Надя надеялась на лучшее:
– Может быть, там что-то слышали о маме, что-то знают о ней…
Она не предполагала, что отец, коммунист и работник органов, заглядывал на улицу Архипова. Сунув ноги в итальянские мокасины черного лака, Надя полистала летний номер Vogue. Новая первая леди США, миссис Кеннеди, рядом с мужем, следила за полетом первого американского астронавта, Алана Шепарда. Надя нашла в гардеробной несколько строгих твидовых костюмов, похожих на наряд миссис Кеннеди:
– Это пусть Аня носит, – она закрыла дверь шкафа, – ученые всегда одеваются скромно… – Надя взяла сумочку черной кожи на цепочке. Именно с такой сфотографировали за рулем низкого автомобиля неизвестную ей модель. Девушка носила черный бушлат. Бесконечные ноги в коротких брюках по щиколотку она устроила на руле:
– Фотограф Ричард Аведон, модель Ева… – фамилии в журнале не сообщали:
– Модель Надин… – пробормотала Надя, – звучит хорошо… – на следующей странице эта же девушка, в вечернем платье, сверкала драгоценностями. Начав считать браслеты на тонких руках, Надя сбилась:
– Еще колье, серьги, кольца… – у них с сестрой были только стальные часы:
– У нас тоже все появится, – пообещала себе Надя, – надо только вырваться из под опеки органов. Хотя выйти замуж за иностранцев они нам тоже не разрешат… – надев похожий бушлатик, она проверила кошелек:
– Двадцать пять рублей, половина стипендии в училище… – Надя узнала у девчонок, сколько они получают, – но таблетки импортные, надежные… – она не собиралась пускать дело на самотек, как выражались в газетных фельетонах:
– Презервативы она тоже принесет. Советские, по слухам, никуда не годятся…
Надя знала, что надо делать. В западных журналах печатали не только описания показов мод. Весной она прочла о новом средстве, таблетках, предотвращающих беременность:
– Хорошо, что в Москве их тоже можно купить, пусть и из-под полы… – подозревая, что квартирный телефон подслушивают, Надя договорилась встретиться с девушкой из ансамбля в кафе «Молодежное», на Тверской. Она не хотела отдавать судьбы себя и сестры в руки Комитета:
– Пассивное сопротивление, – Надя улыбнулась своему отражению в зеркале, – Аня делала доклад о Ганди и его взглядах. Мы тоже будем пассивно сопротивляться…
Она заглянула в большую гостиную, выходящую окнами на пруд. Павел и сестра поставили там мольберты, сюда занесли кабинетное фортепьяно для Нади. Облокотившись на инструмент, сунув нос в тетрадь, брат кусал неряшливый бутерброд с колбасой и сыром:
– Поешь, как человек, – сварливо велела Надя, – я сварила что-то похожее на минестроне… – журналы мод печатали и кулинарные рецепты. Продукты они забирали на посте охраны. Разглядывая свертки и пакеты, Надя поняла, что их прикрепили к закрытому распределителю. Прожевав, брат кивнул:
– Я все разогрею. Уроки я сделал, Аня проверила… – он вскинул серые глаза:
– Послушай. Это путевые заметки стольника Толстого. Он ездил в Италию в конце семнадцатого века. Я себе переписал еще в интернате… – на странице блокнота Павел набросал изящные очертания храма:
