– Он похож на иностранца, но туристы в одиночку не ходят, при них всегда состоит гид из Комитета… – об интуристах она успела услышать многое. Девчонки из училища и ансамбля все, как одна, мечтали выйти замуж за иностранцев:
– Хоть за самого завалящего, – пожала плечами Катя, – все равно куда. Жаль, что во время фестиваля я еще училась в школе. Тогда в Москву приехало много делегатов, за ними почти не следили… – молодой человек мог оказаться иностранным коммунистом:
– Но тогда бы он тоже один не сидел… – Надя присмотрелась, – у него комсомольский значок. Дипломат, что ли, или бонза из горкома, надзирает за порядком… – незнакомец коротко стриг светлые волосы. Глаза у него были серые, пристальные. Надя вздрогнула от громкого голоса, неподалеку:
– Сантименты или не сантименты, а Россия обязана ему памятником за эти слова…
Плотный мужчина с хмурым лицом засунул руки в карманы потрепанного пиджака. Старый галстук сбился набок, он повел большой ладонью:
– Над Бабьим Яром памятников нет.
Крутой обрыв, как грубое надгробье. Мне страшно.
Мне сегодня столько лет, как самому еврейскому народу….
Надя никогда не слышала этих стихов:
– Я не знаю никого из современных поэтов, – поняла она, – в интернате такому не учили, мы остановились на Есенине и Маяковском… – молодой человек, не оставляя вилки и рюмки, поднялся:
– Ерунда… – он покачивался, – евреи всегда делают из мухи слона. Он тоже еврей, поэтому так пишет. Они не воевали, а отсиживались в Ташкенте… – его собеседник опасно побагровел:
– Говори, но не заговаривайся… – он шагнул вперед, – пока ты сидел за партой, я подыхал от ранения в апреле сорок пятого… – молодой человек оправил пиджак:
– Вы прячетесь за чужими спинами, за псевдонимами. Неизвестный, – он издевательски фыркнул, – что это за фамилия? И вообще… – он расплескивал коньяк, – жаль, что Гитлер вас… – он не успел закончить. На теннисных кортах Надя славилась сильным ударом. Голова мужчины мотнулась, он схватился за разбитый нос. Кровь закапала на развязанный галстук, на засыпанные пеплом лацканы пиджака:
– Меня зовут Надежда Левина, – громко сказала девушка, – я еврейка, а вам не место среди порядочных людей… – сквозь грохот ударной установки она услышала свистки швейцара: «Милиция! Милиция! У нас драка!».
В сумочке Ани лежали завернутые в салфетку, сладко пахнущие пряностями, куски медового пирога. Фаина Яковлевна сказала, что на идиш выпечка называется леках:
– Вообще его на новый год готовят… – Аня с удивлением узнала, что новый год отмечали совсем недавно, – но и на Суккот он ко двору придется… – женщина быстро резала пирог в большом противне, – тебе, сестре твоей, брату… – она взялась за эмалированную кастрюльку. Аня улыбнулась:
– Фаина Яковлевна, мы росли в интернате. Мы умеем готовить, у нас были уроки труда… – женщина, потянувшись, погладила ее по щеке:
– Сироты, – тихо сказала она, – совсем как я… – Аня услышала, что семью Фаины Яковлевны расстреляли немцы в Харькове:
– Меня крестьяне спасли, – объяснила женщина, – но в интернате, то есть детском приемнике, я тоже побывала. Значит, адрес ты запомнила. После праздников приезжайте, пойдем на кладбище. Сейчас не след, сейчас надо радоваться… – в голубых глазах женщины промелькнула какая-то тень. Аня скрыла вздох:
– Наверное, она о муже думает… – по мнению Ани, милиция не имела никакого права задерживать ребе Лейзера, как Фаина Яковлевна называла мужа:
– Глава десятая, статья сто двадцать пятая, – Аня знала Конституцию назубок, – в соответствии с интересами трудящихся и в целях укрепления социалистического строя гражданам СССР гарантируется законом свобода слова, свобода печати, свобода собраний и митингов, свобода уличных шествий и демонстраций… – в Конституции, правда, не упоминалась свобода передвижения, но Аня пожала плечами:
– Это само собой разумеется. Реб Лейзер имеет право уехать в Израиль с семьей… – она услышала, что несколько лет назад эмиграцию в Израиль запретили:
– И раньше разрешали уезжать только тем, кто до войны жил в Польше, – невесело сказала Фаина Яковлевна, – а реб Лейзер считается советским гражданином… – раввин, оказавшийся однофамильцем Нади и Ани, тоже долго изучал ее метрику. Он поднял на девушку обрамленные морщинами усталые глаза:
– Дело было при моем предшественнике, раввине Шлифере… – бывший раввин хоральной синагоги умер четыре года назад, – но имя вашей матери я помню… – у Ани часто забилось сердце. Раввин снял с полки обыкновенную на вид амбарную книгу. Страницы внутри пестрили крючками, как уже знала Аня, букв на иврите:
– Хешван, хешван… – рав Левин листал страницы, – вот йорцайт вашей матери… – он показал девушке лист. Увидев ее недоуменное лицо, он пояснил:
– Годовщина смерти по еврейскому календарю. По ней читают кадиш каждый год… – внизу страницы Аня увидела примечание, мелким почерком:
