– Он может быть откуда угодно, бедняга. Ему лет пятнадцать на вид. Надо дождаться, пока он придет в себя, заговорит… – герр Мориц считал, что парнишка мог отправиться на рыбалку:
– Понадеялся, что справится с отцовской лодкой, – хмыкнул старик, – но нарвался на шторм. С Фрицем тоже один раз так случилось… – сестра смочила ромом губы мальчика:
– Жара у него нет, – Каритас коснулась высокого лба, – он только устал и вымотался. Наверное, он греб, стараясь вернуться к берегу, но потом шторм сломал весла… – на левой руке парня виднелся свежий порез. Тайно выходя в море, они взяли на «Барракуду» самую простую аптечку. Каритас забинтовала пальцы мальчика:
– Опасности воспаления нет, помогла холодная вода. Сухожилия целы, у него только поверхностная рана… – подростка кто-то полоснул ножом по руке:
– Или он сам это сделал… – до войны Каритас работала с ровесниками мальчика, – у молодежи такое случается. Порезал себе руку и угнал лодку, например, из-за ссоры с родителями или подружкой… – зубы мальчика больше не стучали, лицо порозовело. Сестре Каритас он неуловимо кого-то напоминал:
– Нет, не могу понять, кого… – монахиня покачала головой, – но есть что-то знакомое в его лице… – пальцы мальчика зашевелились, он жалобно застонал. Каритас наклонилась над рундуком:
– Ничего, милый, – ласково сказала она, – все закончилось. Ты у друзей, ты обязательно выздоровеешь… – голос доносился до Иоганна откуда-то издалека:
– Я заснул в лодке, – вспомнил мальчик, – и пришел в себя от шторма. Я старался выгрести, повернуть лодку назад, но все было бесполезно… – он не знал, сколько времени прошло с его побега из Фленсбурга:
– День, или два. Мне очень хотелось пить, но морскую воду я не трогал… – он почувствовал на губах свежий вкус:
– Пей, милый… – голос был пожилым, но сильным, – пей и отдыхай. Когда ты оправишься, то скажешь, как тебя зовут, откуда ты… – Каритас надеялась, что это случится в Западной Германии:
– Но если мальчик с востока, ему надо вернуться домой. Хотя нет, он носит крестик. В ГДР его ровесники так не делают… – он что-то прошептал. Сестра Каритас прислушалась:
– Он ищет какую-то Магдалену. Может быть, это и есть его подружка. Они поругались, парень сбежал в море… – она дала мальчику еще воды:
– Как тебя зовут, милый… – сестра уловила слабый шепот:
– Иоганн, я Иоганн… – она надеялась, что «Барракуде» недолго осталось болтаться по Балтике:
– Скорее всего, мальчик действительно с запада. Надо дождаться, пока он скажет свою фамилию, найти его родню… – свободной рукой сестра перекрестилась:
– Не бойся, Иоганн, ты в безопасности… – с палубы, сквозь грохот волн, до Каритас донесся крик:
– Это герр Мориц, – поняла она, – что-то случилось…
Еще раз перекрестив мальчика, она бросилась наверх. Лодка опасно кренилась набок, ветер хлопал продырявленным, поникшим парусом. Старик лежал у штурвала. Волны, перехлестывая через борт, размывали лужу крови рядом:
– Оставаться на месте, прекратить движение… – загремел ближний голос, – немедленно выполняйте приказание пограничной охраны Германской Демократической Республики… – за кормой «Барракуды» виднелся катер. Прямо по курсу появилась какая-то точка, Каритас прищурилась:
– Это западные пограничники, надо дотянуть до их вод. Коммунисты не посмеют пересечь черту, не нападут на нас за границей… – она видела, что герр Мориц мертв:
– Пограничники стреляли по лодке. Значит, к штурвалу надо встать мне. Я ответственна за людей в трюме, я должна спасти мальчика… – большие руки уверенно легли на штурвал. Каритас выправила судно:
– Еще немного, пожалуйста. Парус почти бесполезен, а дизель мы отключили, когда вытащили парня из воды. Еще немного, немного… – в спину ей ударило что-то острое, горячее. Каритас рухнула лицом на штурвал. Руки женщины не разжимались, удерживая баркас, еще пытаясь вести его вперед.
В свободные от репетиций или выступлений дни Адель с Генриком обычно поднимались только к полудню. На дубовом столе в гостиной блестел антикварный фарфор. Уютно пахло кофе и свежей овсянкой. Адель позволяла себе лишь столовую ложку каши на воде, без соли и сахара. С началом лечения гормонами с их стола исчезли круассаны, кексы и даже фрукты. В Лондоне мать делала для Адели миндальное молоко. На гастролях она ограничивалась черным кофе:
– Она даже избегает сыра с маслом, – Генрик шуршал газетой, – но это пока. Во время беременности надо хорошо питаться… – в хрустальной вазочке переливалась серебристо-черная иранская икра. Генрик жарил себе ржаные тосты:
– Здесь хорошие пекарни, такие, как в Польше… – он зевнул, – я еще в Требнице предпочитал именно черный хлеб… – вспомнив о близнецах, он заметил:
– Смотри, милая, пишут, что на этой неделе в Израиле казнят Эйхмана… – Адель изучала партитуру:
– Очень хорошо, – рассеянно отозвалась девушка, – туда ему и дорога, мерзавцу. Иосиф ведь участвовал в его поимке… – Тупица кивнул:
