– Она не из комитетских сотрудников, обыкновенная студентка… – Павел все время искал глазами Дануту, – нет, я ее не вижу. Но здесь больше тысячи человек, в такой толпе легко затеряться… – Надя приняла свою корону, зал заревел: «На бис! На бис!». Выйдя на сцену в опасно коротком платье и высоких сапогах, сестра спела «Stand by me»:
– Она ловко вывернулась, – уважительно подумал Павел, – сделала вид, что это песня угнетенного негритянского меньшинства в США… – низкий, хрипловатый голос летел над замершим залом:
– So, darling, stand by me, stand by me… – пристроив корону на распущенных локонах темного каштана, Надя звонко крикнула:
– На бис, товарищи, я спою в танцевальной части нашего вечера… – хлопая сестре, Павел почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернувшись, он едва сдержал ругательство:
– Лубянская тварь и здесь нас пасет. При галстуке явился, мерзавец, изображает студента… – невысокий комитетчик с прибалтийским акцентом, допрашивавший Виктора Лопатина, не сводил глаз с Нади.
– В Антарктиде льдины землю скрыли,
Льдины в Антарктиде замела пурга,
Здесь одни пингвины прежде жили….
Парень в ярко-красной рубашке, с модным, узким галстуком, вывел лихую синкопу на трубе. Толпа заорала:
– Ревниво охраняя свои снега… – ударник пробарабанил ритм. Пианист, наклонившись над черным лаком фортепьяно, пробежался по клавишам:
– Ревниво охраняя свои снега… – каблуки девушек стучали по лакированным половицам, бархатные занавеси колыхались в такт музыке:
– Здесь никогда так не танцевали, – мимолетно подумал Генрих, – обстановка вокруг еще сталинских времен… – большой зал ДК осенял гипсовый бюст Ленина. В гардеробе, сдавая куртку, Генрих услышал об ожидающемся выступлении самодеятельного джаз-оркестра МГУ:
– Ребята не соврали, – вспомнил он соседей по очереди, – действительно играют джаз. Может быть, дело дойдет и до рока… – насчет этого, Генрих, правда, сомневался. В дверях зала болталось несколько парней с повязками комсомольского патруля:
– Они хотя бы не шастают по сортирам и подоконникам в поисках парочек, – усмехнулся Генрих, – ребята жаловались, что в нашем ДК они суют свой нос куда не надо… – короткие юбки и платья развевались у колен девушек, парни ловко вертели партнерш по танцевальному полу. По залу плыл запах табака. Курили студенты на балконе, выходящем на улицу Герцена. Большие двери приоткрыли, в ДК было прохладно:
– Если бы я танцевал, я бы согрелся, – Генрих пока подпирал стену, – но мне нельзя выпускать этих девушек из вида. Аня и Надя, Аннет и Надин. Фамилия у них тети Розы, то есть Левины… – все, разумеется, могло оказаться совпадением, однако Генрих помнил фотографии тети Розы:
– У дяди Эмиля в альбоме есть вырезки из довоенных модных журналов… – он отпил из бутылки ситро, – девушки одно лицо с ней. Они тоже могли бы стать королевами красоты… – он нашел глазами блестящую коронку:
– Это Надя. Аня, кажется, не танцует. Она очень скромно одета, в отличие от сестры… – девушка, в строгом костюме, похожем на те, что носила мать на работу, стояла в углу, в окружении каких-то очкариков:
– Это ее соперники по викторине, – понял Генрих, – тоже историки, философы… – компания о чем-то спорила. Он навострил уши:
– Принцип habeas corpus появился в английском законодательстве еще до Великой Хартии Вольностей, – уверенно сказала Аня, – а в семнадцатом веке, в Петиции о Правах говорится… – девушка перешла на английский язык:
– And whereas also by the statute called «The Great Charter of the Liberties of England», it is declared and enacted, that no freeman may be taken or imprisoned or be disseized of his freehold or liberties, or his free customs, or be outlawed or exiled, or in any manner destroyed, but by the lawful judgment of his peers, or by the law of the land…., – один из парней протер очки:
– Это, кажется, 1629 год… – Генрих чуть не сказал: «1628», но вовремя оборвал себя:
– Я каменщик, то есть сотрудник Комитета, как меня знает этот Бергер. Откуда я вообще слышал о Петиции о Правах? Молчи, не привлекай к себе внимания … – он нашел в толпе рыжеватую голову Бергера. Парень отлично танцевал:
– Он с Надей отплясывает, – понял Генрих, – но какое он имеет отношение к девушкам… – Генрих не заметил, что ситро в бутылке закончилось:
– Павел, то есть Паоло. Волк говорил, что у Павла Юдина, его товарища по оружию, тоже были такие волосы. Тетя Констанца стала крестной матерью мальчика. Его мать, итальянская графиня, умерла родами на вилле, где Эйтингон держал тетю Розу… – Генрих был обязан поговорить с девушками и Павлом:
– Бергер, почему Бергер, – он задумался, – откуда у него фамилия Бергера, задержанного у Колонного Зала… – Генрих едва не хлопнул себя по лбу:
– Паспорт поддельный. То есть настоящий, но с переклеенным фото и переделанным именем и датой рождения. Павлу сейчас не восемнадцать, а только четырнадцать лет… – подросток был выше Генриха на голову:
– Он выглядит взрослым, – вздохнул юноша, – но ведь он круглый сирота… – музыка стихла. Ударник приподнялся:
