– Подарок с острова Свободы, – весело сказал он, – народная кубинская песня «Голубка». Солистка Надя Левина… – легко взбежав на сцену, она облокотилась о фортепьяно. Метнулись распущенные волосы, она подсвистела мелодии:
– Когда из твоей Гаваны отплыл я вдаль, лишь ты угадать сумела мою печаль… – оставив пустую бутылку ситро на ближайшем подоконнике, Генрих решительно направился к Ане.
Смятая зеленая трехрублевка перекочевала из ладони в ладонь. Генрих уловил шепот:
– Британский товар, взял у интуристов. Это не советское дерьмо производства Баковского завода резиновых изделий… – Генрих знал, о чем идет речь:
– Ничего себе навар, – уважительно подумал юноша, – баковские презервативы стоят две копейки штука, а упаковка от «К и К» продается в Лондоне за пять пенсов… – он понятия не имел о черном курсе валюты в СССР. В газетах печатали курс официальный, где доллар был равен девяноста копейкам. Генрих подозревал, что эти цифры не имеют ничего общего с реальностью:
– Как и данные о выполнении пятилетнего плана… – парень, покупавший презервативы, отошел от писсуара, – на бумаге СССР завален товарами, а в магазинах люди давятся за колбасой…
Ребята, соседи Генриха по общежитию, часто посылали домой в провинцию продуктовые посылки:
– Из Пензы в Москву не наездишься, да и мамаша моя хворает, – хмуро признался один из штукатуров, – из Подмосковья можно одним днем обернуться, а у нас таких апельсинов и не видели никогда… – парень аккуратно заколачивал крышку посылки:
– На почте все равно снимут, – хмыкнул он, – но так нести удобнее… – штукатур добавил:
– Племянникам радость будет. Мой бывший зять… – он хотел ругнуться, но сдержался, – посылает сестре алименты, но это одни слезы. Сквалыга, он, наверняка, в Сибири хорошие деньги заколачивает… – зять штукатура, бросив жену с двумя детьми, укатил на стройку Братской ГЭС:
– Не один, а с новой девицей, – штукатур все же прибавил крепкое словцо, – говорила мать моей сестре, что не след за гулящего парня выходить. Черного кобеля не отмоешь добела… – Генрих вспомнил, что его мать тоже любит эту пословицу.
Застегиваясь, он покосился в сторону парня, торговавшего презервативами:
– По нему и не скажешь, что он фарцовщик, как пишут в газетах. Обыкновенный студент, лицо у него приятное… – мужской туалет пустовал, из-за двери опять гремела песенка о пингвинах.
В танце Генриху отказали. Едва он успел открыть рот, как перед ним появился Бергер, с нехорошей ухмылкой на лице:
– Она не танцует, – развязно сказал юноша, дыша на Генриха коньяком, – вы поняли, или вам повторить… – Анна Левина, казалось, даже не обратила внимания на их разговор. Окинув Генриха надменным взглядом, она отвернулась:
– Здесь невозможно вести содержательную дискуссию… – очкарики закивали, – мы сами себя не слышим. Я бы не отказалась от чашки кофе. Пойдемте в буфет, товарищи…
Она ушла, высоко неся изящную голову, пристукивая каблуками дорогих туфель:
– У нее вся одежда импортная, – понял Генрих, – костюм похож на те, что носит мама, из ателье Шанель… – очкарики покорно потянулись за девушкой:
– Королева и ее свита, – Генрих бросил взгляд на сцену, – и ее сестра такая же… – Надя успела обзавестись белой розой из появившегося на фортепьяно букета. Цветок девушка воткнула в темные локоны над маленьким ухом:
– О голубка моя, как люблю я тебя… – кто-то щелкнул выключателем массивной люстры под потолком. Зал освещали только настенные плафоны. В полутьме серые глаза Бергера отливали неприятным блеском:
– Пойдите проветритесь, товарищ, – он усмехнулся, – не приставайте к незнакомым девушкам… – моя руки, Генрих задумался:
– Интересно, откуда он взял коньяк? Буфет здесь безалкогольный. Хотя, конечно, ребята протащили в ДК выпивку… – несмотря на неудачу с Аней, Генрих не собирался сдаваться:
– Я не уйду отсюда, пока не поговорю с кем-то из девушек, или хотя бы с Бергером, то есть Павлом. Понятно, что он меня считает комитетчиком, но мне надо хоть что-то узнать о них…
Мать считала, что предполагаемое заключение Эйтингона ничего не значит:
– Он консультирует Комитет, – заметила Марта Генриху, – кроме него и твоей бабушки Анны, сейчас и не осталось разведчиков тех времен, начинавших работать с Дзержинским… – по одежде Левиных Генрих понял, что семья не испытывает никаких трудностей со снабжением:
– Они словно сошли со страниц западных журналов, – Генрих замер, – откуда я знаю, может быть, они верноподданные советские граждане? Может быть, Эйтингон опять в фаворе и сидит на Лубянке… – Генрих подумал, что Бергер может оказаться осведомителем МУРа:
– У них своя агентурная сеть, они не сообщают Комитету о сотрудниках. Он мог навещать квартиру Лопатиных с заданием… – Генриха беспокоил фальшивый паспорт Павла:
– МУР не задействовал бы в операциях несовершеннолетнего. Это его личная инициатива, ему зачем-то надо было стать старше по документам…
Он не успел закрыть кран. Давешний фарцовщик, появившись за его спиной, неожиданно до отказа открутил воду. Горячая струя хлестала в эмалированную раковину. Генрих вдохнул обжигающий пар:
