– Он тоже читал Мандельштама, – рыжеватый крепкий парень разливал коньяк, – он из Ленинграда, поэт… – кроме Мандельштама, гость, представившийся Иосифом, прочел и свои стихи:
– О еврейском кладбище, – Надя вздохнула, – я по лицу Ани видела, что она тоже думает о маме… – сестра появилась на вечеринке вместе с Павлом:
– Ему не наливать, – предупредил остальных гостей Неизвестный, – младший Левин у нас обойдется лимонадом… – по рукам ходил альбом брата, с набросками перезахоронения Сталина на Красной площади:
– Ты сказал, что ночевал у приятеля, – упрекнула Павла Аня, – как вас занесло на площадь… – подросток смешливо отозвался:
– Мы гуляли, вот и все. Сквозь оцепление было кое-что видно… – Павел не рассказал сестрам о драке, почти случившейся в туалете ДК:
– Хотя он бы и не полез в драку, – поправил себя младший Левин, – он трус, как и остальные его коллеги, то есть остальные мерзавцы. Мой так называемый отец, – он раздул ноздри, – тоже трус. Он держал маму взаперти, почти на зоне, а когда она хотела сбежать, убил ее… – Павел не испытывал никакого желания увидеться с отцом:
– Думаю, его расстреляли с Берия и остальной бандой, – мрачно сказал он Ане по дороге, – а если нет, то надеюсь, что мы с ним никогда не встретимся… – по мнению Павла, сестрам было незачем знать о комитетчике:
– Аня у меня даже не спросила, кто он такой. Она решила, что пьяный невежа, решив понадеяться на лучшее, пригласил ее на танец. Пусть так и остается, это для всех спокойнее… – Аня и Надя сидели за столом рядом:
– У меня голова кружится, на вас глядя, – весело сказал ленинградский гость, передавая им коньяк, – девочки-сестры… – встрепенувшись, он нашарил на столе завалявшийся карандаш:
– Девочки-сестры, это надо записать… – Аня шепнула Наде:
– Они всегда такие, что ли, рассеянные… – в темных глазах Нади мелькнул смех:
– Когда надо, рассеянные, когда надо, сосредоточенные. Иосиф, видишь, стихи записывает… – парень покрывал криво оторванный от газеты листок паучьими буквами:
– Приезжайте в Ленинград, – он покусал карандаш, – мы с друзьями покажем вам город, проведем в музеи, погуляем… – Аня подняла бровь:
– Летом, в белые ночи. Возьмем с собой Павла, у него будут каникулы… – выдохнув дым, Надя неслышно сказала:
– Павел словно оружие против незваных ухажеров. Кто захочет иметь дело с подростком… – до них донесся громкий голос брата:
– Никогда в жизни ты такого не напишешь… – он издевательски прищурился, – ты у нас мастер компромисса:
– Под шелест листьев и афиш ты спишь, Нью-Йорк, ты спишь Париж… – Павел схватил из банки дымящийся окурок:
– Я не сомневаюсь, что тебя пустят и в Нью-Йорк и в Париж… – Аня отозвалась:
– Еще и с дурно воспитанным подростком. Ты говорила, что поэту к тридцати годам, а Павел с ним разговаривает, как с приятелем по школе… – Надя затянулась сигаретой:
– Скорее, с неприятелем, но он прав… – она внезапно спросила:
– Иосиф, а вы пойдете на компромисс, чтобы вас напечатали… – упрямые глаза ленинградца напомнили ей взгляд доктора Эйриксена. Он поднял голову от газеты:
– Мое дело писать, а остальное, – он повел рукой, – остальное, это не о поэзии, дорогие девочки-сестры… – собеседник Павла, высокий молодой человек в модном кашемировом свитере, раскраснелся:
– Я написал «Бабий Яр», напишу и об этом. Стихи напечатают, о перезахоронении должны знать все… – он поднялся, слегка покачиваясь:
– Послушайте! Безмолвствовал мрамор, безмолвно мерцало стекло, безмолвно стоял караул… – его голос перекрыл внезапно оживший приемник:
– Ночные новости из Лондона. Завтра в Москве будет объявлено о переименовании Сталинграда в Волгоград… – Аня сжала руку Нади:
– Я верю, что теперь все пойдет по-другому… – окурок зашипел в банке, Надя залпом выпила коньяк. Колючие звезды ноября мигали над Москвой, во дворе завывал ледяной ветер:
– Пусть она окажется права, пожалуйста… – попросила Надя, – мы вырвемся отсюда, найдем нашу семью… – Надя погладила ладонь сестры: «Обязательно».
Европа, весна 1962
Дорога от дома на набережной Августинок до лицея святого Людовика, рядом с Люксембургским садом, занимала у Пьера де Лу двенадцать минут. Занятия начинались в восемь утра. Ровно без четверти восемь Пьер, любивший поспать, скакал вниз по широкой лестнице дома, украшенной витражами и мозаичным полом. Консьержка, мадам Дарю, появлялась тоже в восемь. Оказавшись на первом этаже, Пьер обычно оставлял в щели запертой двери ее комнаты записку.
Мать немного успокоилась, как называл это Пьер. Лаура доверяла мадам Дарю уборку квартиры. Два раза в неделю в парадной появлялся парнишка в униформе магазина Фошона, обремененный свертками и пакетами. Овощи, фрукты и молоко покупали Пьер или мадам Дарю. Он бегал и за вином на рю Мобийон. Ни в грош не ставя бутылки из магазинов, мать признавала только личный погреб месье Жироля, хозяина Aux Charpentiers:
