– Старомодное, в честь моего предка, месье Огюста. Он заведовал Aux Charpentiers в прошлом веке. Даже дедушка ворчал, что сейчас детей так никто не называет… – старый Берри, по его признанию, теперь ждал высадки человека на Луне:
– И первого британца в космосе, – шутливо говорил он, – как бы им не оказался наш юный Ворон… – Марта скрыла улыбку:
– Юный Ворон спит и видит, как бы сбежать из школы Вестминстер в авиационные кадеты. Особенно сейчас, когда старшие разъезжаются из дома… – Максим пронесся через год школы с тем же напором, каким он славился на футбольном поле:
– Нет смысла терять время, – заявил средний сын осенью, – увидишь, я получу аттестат досрочно… – так оно и оказалось:
– Все поступают, – Марта взяла новую, шариковую ручку, – Петенька будет изучать архитектуру в Беркли, Лауру орден посылает в Рим… – несмотря на скептицизм родни, племянница не покинула монастырь. Летом девушка ехала в женский университет Вознесения Пресвятой Девы Марии, основанный, как высшее учебное заведение для монахинь:
– Теперь там учатся и обыкновенные студентки, – вспомнила Марта, – Клара, бедная, все надеется, что у Лауры пройдет увлечение религией. Хотя у нее теперь есть Аарон с Тиквой, они пока живут в Лондоне…
Тетрадка, привезенная Инге из Новосибирска, лежала в личном сейфе Марты на Набережной. Нику она пока ничего не говорила:
– Еще неясно, как мы вырвем маленькую Марту из СССР, – напомнила себе женщина, – Густи такое поручать нельзя, а с Теодором-Генрихом никакой связи нет… – судя по тому, что полковник Пеньковский исправно встречался с новым куратором из посольства, покойный мистер Мэдисон ничего не выдал русским:
– Но береженого Бог бережет, – Марта задумалась, – за Пеньковским все равно могут следить. Ладно, сначала Сэм и господин Адвокат, то есть Краузе… – она вывела четким почерком на папке юного Берри: «Милый Августин». Юноша закатил глаза: «Тетя Марта!». Женщина отозвалась:
– Называть тебя Шефом пока преждевременно, мой дорогой… – сняв петуха с огня, Сэм поинтересовался:
– Почему три прибора? Мы что, ждем кого-то… – Марта сверилась с часами:
– Да, сейчас должен появиться твой куратор… – Сэм застыл с ложкой в руке:
– Зачем мне куратор… – обиженно отозвался юноша, – я и сам могу… – Марта ласково коснулась его плеча:
– Милый мой, тебе семнадцать. Мы бы никогда не отпустили тебя туда… – она махнула на юг, – без присмотра. Французы заинтересованы в твоей миссии, они тоже хотят призвать к ответу военных преступников. Кроме того, Центральная Африка, если ты туда попадешь, сфера их влияния… – Марта достала блокнот крокодиловой кожи:
– Я его пока не видела, но рекомендации у него самые отменные… – ободрительно сказала она, – он служил во Вьетнаме, в Алжире, у него больше десяти лет опыта. Хорошо знаком с техникой. У него и кличка такая, месье Механик… – по данным от французов Механик был ровесником Марты:
– Ему тоже тридцать восемь. Он мог успеть повоевать, хотя в досье о таком не написано… – Марта услышала три коротких звонка. Он носил черную беретку рабочего, простую, тоже рабочую куртку. Она узнала пустынный загар:
– Совсем недавний. Он, наверное, вернулся из Алжира… – стащив беретку, француз протянул жесткую руку: «Мадам М, рад встрече. Я месье Механик, то есть месье Ламбер. Марсель Ламбер».
У соседки Марты по камере в Бутырской тюрьме, Нины, не было фотографии ее жениха:
– Я ничего с собой не брала, – вспомнила Марта тихий голос девушки, – мы хотели заглянуть в комиссию по репатриации, узнать, как можно связаться с моей родней на Украине, а потом пойти в кино. Какая я была дура, Марфа Федоровна…
Марта смотрела на веселое лицо Нины. Девушку сфотографировали под руку с Марселем, у входа в барак, украшенный французским триколором. На обороте вились выцветшие чернила:
– Июнь 1945, Мюнхен. У меня есть такой желанный, без которого я не могу… – Марта услышала вздох:
– Она мне переводила. Стихи русские, из ее блокнота… – перед Мартой оказалась потрепанная, пожелтевшая тетрадка. Она листала заполненные школьным почерком страницы:
– Милой Нине на память о нашей работе в Мюнхене, сентябрь 1943 года. Ниночка, оставайся всегда такой же красавицей! Твоя Настя, лето 1944 года… – пожелания перемежались с записями самой Нины:
– Осень 1944 года. По слухам, советские войска вошли в Румынию. Скорей бы закончилась война! Дорогой дневник, я, кажется, влюбилась. Я всегда думаю о нем. Мы видимся только по воскресеньям, но он пишет мне каждый день… – рядом с тетрадкой лежали конверты:
– У немцев хорошо работала городская почта… – Механик курил, не поднимая головы, – нам разрешали посылать письма, без ограничения. Вот мои записки, ее конверты. Мы не хотели писать на немецком языке, но тогда у нас не было другого выбора. Потом Нина выучила кое-какие французские слова, а я русские… – он помолчал: «Милый, я тебя люблю»… – тикали часы, Марта взяла сигарету:
– Я все сохранил, мадам… – добавил месье Ламбер, – когда я услышал, что вы из СССР, то есть из России, я подумал, что вы могли знать Нину…
