– Грозного хищника из эпохи плейстоцена. Вторую часть ее имени lania трактуют по-разному. По-гречески означает «скиталец». А по латыни lania переводится как «мясник». Великий Мясник… Великий Скиталец. И я подумала, для советского цирка, который всегда так нуждался в слонах… как-то необычно, правда?
Гектор хмыкнул.
– Она с двадцать девятого года выступала. Тогда как только не выпендривались в угаре НЭПа, каких только имен себе не брали – Конструкция, Индустриализация, – ответил он. – Хотя Великий Мясник – это любопытно. И Великий Скиталец тоже. Советская цензура тех времен ее псевдоним утвердила, «жилтоварищи» – большевики, видно, по поводу ящеров доисторических не особо заморачивались. Сеня, а что… что там насчет гороскопа твой бот прорицает, а?
– Пишет – ваша планета Плутон, темная планета бурь, страстей… Типа Дюны. Скорпион в его орбите. А планета Тельца – Венера. Планета любви. Для Скорпиона-Плутона Венера – планета в изгнании. Тоже мне, бот… вот зараза, пророк нашелся. – Полосатик-Блистанов аж расстроился, уткнувшись в свой мобильный в переписке с мудрым ботом зодиака. – Ничего, еще не вечер, Гектор Игоревич. Я в программу изменения внесу. Первичный тест всегда блин комом.
Так и ехали – каждый размышлял о чем-то своем. У поворота с Ленинского к старому НИИ, где в пристройке обосновался фотосалон «ИраЭль», Катя спросила:
– Там ли они сейчас?
– От гостинцев, что я Ольге-Эльге оставил, у дам наверняка был затяжной вояж в страну грез. – После вердикта бота зодиака Гектор пытался вести себя как ни в чем не бывало. – А сегодня у них отходняк. Самое время встретиться с Невестой-Фантомом. Они на месте, Катя, в салоне. Я на обратном пути из Звенигорода в пять утра заехал – проверил, корыто их на стоянке. Да вон оно!
Он указал на белую машину – они припарковались поодаль от стеклянной пристройки, закрытой изнутри наглухо жалюзи. На звонок им открыла Ольга Хохлова в пижаме и с сигаретой. Глянув на Гектора, она молча пропустила их внутрь.
В фотосалоне, представлявшем собой просторный лофт, где перегородки разделяли мастерскую и жилое пространство – кухню, душевую и спальню с раскладывающимися диванами, – витал стойкий сладковато-тошнотный запах марихуаны.
Ирина Лифарь медленно поднялась им навстречу из кожаного кресла в углу мастерской. В майке, открывавшей ее худые плечи, в льняных штанах, коротко стриженная, она в свои тридцать семь неуловимо напоминала юношу эпохи Возрождения. Наверное, когда-то она была весьма привлекательна, соблазняя своей необычной красотой. Однако утрата жениха, горе, отчаяние, наркотики и увечье украли у нее и красоту, и румянец, и уверенность в себе. Тощая наркоманка со спутанными короткими темными волосами с прядями седины, которые она уже не трудилась закрашивать. Тонкие как спички руки с острыми локтями, кожа, испещренная следами бесчисленных инъекций. Беспалая уродливая кисть правой руки… Лихорадочный затравленный блеск в темных глазах.
Такой предстала Невеста-Фантом перед ними. У Кати сжалось сердце, когда она глянула на искалеченную, изможденную, рано состарившуюся женщину. Она подумала:
Возможно, не месть правила бал в том саду в Полосатове, а высшая справедливость…
Заслуженная смерть? Когда другой женщине, беспомощной, с сердечным приступом, разжали ножом зубы и влили в рот яд? А потом хладнокровно, терпеливо ждали, когда она умрет, истекая кровью, сочившейся из каждой поры?
– Что вам всем нужно от меня? – хрипло спросила Ирина Лифарь. – Я проклятую суку не убивала.
Катю поразило, что Невеста-Фантом сделала ударение в слове «проклятая» на первом слоге.
– Кто же проклял Регину Федоровну Гришину? – спросила она. – В чем ее проклятие заключалось?
Невеста Ирина Лифарь начала суетливо искать что-то на кожаном диване, шаря в складках пледа беспалой изуродованной рукой. Отыскала упаковку таблеток, закинула себе в рот две, проглотила.
– Почему вы покалечили себя, Ирина? – продолжала Катя тихо. – Что с вами произошло зимой?
– Не спрашивайте меня… я не помню ничего. Не спрашивайте, не спрашивайте, не спрашивайте меня! – Невеста-Фантом спрятала беспалую руку под плед.
– Вы боль в тот момент чувствовали? – Гектор наблюдал, как она копошится.
– Нет. Я ничего не чувствовала. И совсем ничего не помню. В памяти только больница. Я вся в крови. И еще – машина, меня куда-то везут, и кто-то кричит. Оказалось, что это я ору. И боль жуткая… И я как в яму черную… в небытие.
– Ты сознание в Склифе потеряла в приемном покое – мне потом он сказал, Даниэль. – На пороге мастерской возникла Эльга. Они ее не гнали – все равно в лофте все слышно.
– А что последнее вы помните? – Катя решила не отступать. Жаль Невесту до слез, но иначе они ничего не узнают, не двинутся вперед в ужасном деле.
– Как мы трахаемся с моим принцем. – Невеста-Фантом с вызовом глянула на Катю, на Гектора, задержала на нем темный взгляд. – И обсуждаем мои гениальные фотоработы.
На стене мастерской фотографии. Постер «Губы», постер «Соски».
