Профессор Роджер Мерриман в последней главе своей работы «Возвышение испанской империи в Старом и Новом Свете» откровенно признавался, что не может найти конкретную причину упадка Испании. По его мнению, сама «преемственность имперской традиции в Испании может служить основным объяснением внезапности возвышения и упадка», а упадок явился «следствием совокупности различных причин; мы по-прежнему далеки от общего соглашения относительно значимости конкретных причин этого события, и наблюдается то же расхождение во взглядах, как и применительно к Риму». Возможно, объяснение можно отыскать в том факте, что во многих отношениях Испания никакого упадка не испытала‹‹794››. В семнадцатом столетии Новая Испания и Перу, по прекрасной характеристике, которую дал им Октавио Пас в своем великолепном жизнеописании поэтессы Сор Хуаны Инес де ла Крус, оставались «мирными, стабильными и сравнительно… преуспевающими… Город Мешико сделался крупнее, богаче и красивее Мадрида». Латиноамериканское общество было крепче и цивилизованнее общества Новой Англии‹‹795››. Всякий, кому доведется побывать в Латинской Америке сегодня, не сможет не задаться вопросом — а разве империя погибла? Да, верно, она прекратила расширяться после 1600 года. Бандиты разбойничали на дорогах, в море частенько случались кораблекрушения, «флотилия сокровищ» погибла целиком в 1628 году. Но великая империя оставалась собой, пускай ни Филипп III, ни Филипп IV не величали себя императорами. Испания не сумела покорить Китай и Японию. Однако она сохранила огромную территорию от Филиппин до Кубы и от Калифорнии до Магелланова пролива. В Европе она оставалась великой державой, пусть и лишилась былого доминирования. Испания семнадцатого столетия была страной высочайшей культуры, о чем свидетельствуют картины Веласкеса и Мурильо, не говоря уже о творчестве Сервантеса и Кальдерона, Тирсо де Молины и Гонгоры, Кеведо и Лопе де Веги. Другими свидетельствами, к примеру, служат хорошо сохранившийся дворец Буэн Ретиро и поэзия Сор Хуаны‹‹796››. Пьер Вилар даже восемнадцатый век в Испании относил к «un très grand siècle colonial» («протяженному колониальному веку»)‹‹797››. Так был ли упадок в действительности? Что и с чем мы сравниваем? Сэр Джон Эллиотт проницательно замечает в своем замечательном исследовании «История в процессе создания», что Испания на самом деле столкнулась не с упадком, а с «ощущением упадка»‹‹798››. В семнадцатом и восемнадцатом столетиях, по крайней мере, проявлений упадка почти не наблюдалось — если сравнивать с теми признаками, которые Гиббон обнаруживал в истории Рима. Вероятно, уступка Ямайки флоту Оливера Кромвеля в 1650-х годах может считаться таким проявлением, но это малозначительное событие вовсе не было катастрофой. А вот на Филиппинах испанское владычество неуклонно укреплялось, и торговля с Китаем позволяла креольской элите Новой Испании «наслаждаться китайским фарфором и шелками и воспринимать себя как центр мироздания, не только взирающий через Атлантику на Европу, но и глядящий через Тихий океан на баснословные земли Азии»‹‹799››.
Король Филипп умер в 1598 году, сведенный в могилу лихорадкой, опухолью на ноге и подагрой, сковавшей обе его руки, а также прочими хворями, в том числе заражением крови, после долгого правления, что началось фактически с 1542 года, когда отец назначил его регентом. Он трудился на своем троне до 1 сентября 1598 года, и его главным министром в последние годы был опытнейший португальский дворянин Кристобаль де Моура‹‹800››. Король скончался 13 сентября в Эскориале, куда его доставили еще 30 июня на специальном ложе, придуманном и сконструированном камердинером Жаном Лермитом. Завещание Филиппа было длиннее, чем у его отца-императора, но он потребовал ровно такого же числа месс (30 000) за упокой своей души‹‹801››.
