– Какая ты красивая! – закричали дети. Они хлопали в ладоши, собирали покрывало в складки и вновь расправляли, и ослепленные возводили глаза к небу, как бедные души на краю чистилища, там, где небо и преисподняя граничат своими последними полуостровами. И они счастливо смеялись. Если бы вы могли видеть, как я вас вижу, думал Леон. Но в то самое время, пока он считал, что картина от него ускользает, на ней покоилось недремлющее око уложенного в сторонке Бога.
– Если дело только за этим… – сердито повторила Эллен. Ее лицо, исполненное ожидания, вынырнуло за спиной Биби. И прежде, чем та решилась оторваться от своего удивленного отражения в зеркале, Эллен сорвала с нее покрывало, взмахнула им и завернулась в него сама. Ее глаза мрачно сверкнули из струящегося блеска.
– Слушай, ты… – крикнула Биби, – ты похожа на погонщика верблюдов!
– Вот и хорошо.
– Отдай покрывало, – невнятно сказала Биби. Безмолвно и непримиримо стояли они лицом к лицу. Чудо сошло на землю, но земля хотела сама быть чудом. Мария поставила условия, Ангел забыл предостеречь трех царей-волхвов, и Бог попал в руки Ироду. – Отдай покрывало! – повторила Биби. Она дрожала от ярости. Как хрупкое чужое оружие, взлетела ее рука и вцепилась в ткань. Эллен отпрянула. Они запутались в покрывале, каждая дергала к себе и не отпускала. Оставалось только тихое шуршание шелка, страх всех покрывал на свете быть порванными. Но прежде чем до этого дошло, оно расправилось, светлое, все светлее и светлее, паря, как нечто примиряющее между сном и явью, как тишина Благовещения, и вдруг устало опустилось на землю, никем больше не удерживаемое. Вспыхнула искра, – они поняли, за что сражаются.
– Занавеска, – пробормотал Леон и предостерегающе протянул обе руки.
– Занавеска, которую в последние дни вышивала Ханна.
– Для дома на шведском побережье.
– Для белой комнатки с высокими окнами, где будут спать ее семеро детей.
Семеро детей, которые спят так крепко, что никто не в силах их разбудить, семеро детей, спящие так сладко, что никакой Бог их не потревожит. Семеро детей, на которых не пало проклятие родиться, носить клеймо и быть убитыми.
– Когда ты ее видела, Эллен?
– Вчера, поздно вечером.
– Она уже что-то знала?
– Да.
– И что она делала последнее?
– Укрепляла пуговицы на пальто.
– Семь пуговиц, – сказал Леон.
Снова побежала трещина по льду темного пруда, и бежать дальше становилось все опасней.
– Она еще хотела написать вам письмо, – сказала Эллен, – но не успела и дала мне только это. Сказала, если вам это понадобится для игры, она не против.
– Не нужно было у нее брать, Эллен: ей бы пригодилось от мух или от солнца.
– От солнца?
– Потому что Ханна не любила слишком яркое солнце. Говорила, солнце – обманщик, оно меняет людей, делает их жестокими.
– Поэтому занавеска должна была колыхаться на морском ветерке. Слегка колыхаться в окне!
– Будет колыхаться, – сказала Эллен.
– Саван, – тихо сказал Георг. – Для мертвых детей.
– Ты про кого? – испуганно спросил Герберт.
– Не про тебя, малыш!
– Нет, ты имел в виду меня!
– Может быть, я имел в виду всех нас, – пробормотал Георг.
– Лучше бы Ханна оставила покрывало у себя, может быть, оно бы ее защитило.
– Остается только то, что отдаешь.
Дети испуганно подняли головы. Никто так и не понял, кто это сказал. Светлый голос Ангела в мрачном сне. Нам остается только то, что мы отдаем.
Так отдайте же им все, что они у вас берут, ибо они от этого станут еще беднее. Отдайте им ваши игрушки, ваши пальто, шапки и жизни. Раздарите все, чтобы это вам осталось. Кто берет, тот теряет. Смейтесь над пресыщенными, смейтесь над успокоенными, что лишились голода и тревоги – драгоценных даров, ниспосланных людям. Подарите последний кусок хлеба, чтобы сохранить голод, отдайте последний кусок земли и пребудьте в тревоге. Озарите тьму сиянием ваших лиц, чтобы оно стало еще сильнее.
– Играйте дальше! – сказал Леон.
Иосиф оперся на свой суковатый посох. Мария легко положила руку поверх его руки, а маленькая собачка с белым пятном на левом глазу подбежала ближе, хотя в Писании о ней нигде не упоминалось. Не задавая вопросов, она играла неназванное, ту тишину, которая несет в себе плоды.
Иосиф и Мария остановились, изнемогая от усталости, и попытались заглянуть друг другу в лица, но им было уже почти ничего не разглядеть. Лица остальных тоже растеклись, как светлые краски по черной тени. В этой все прибывающей дымке стало ясно, как недостижим один человек для другого, как недостижим он сам для себя и для всех преследователей.
Мария испугалась.
