Голос младшего задрожал, остальные отпихнули его в сторону. Каждому из трех бродяг не терпелось высказаться:
Они в изнеможении понурили головы.
И вновь младший поднял указательный палец.
вздохнул Ангел в завешанном окошке.
Трое бродяг поспешно выпрямились. Это слово было связано с дарами, с пирогами и ветками омелы и с непонимающими, взволнованными лицами взрослых. Но как связать его с пронзительным воплем звонка, который теперь уже звонил не умолкая?
– Поторопитесь, – напоминала Война, которая, надвинув на самый нос краденую исполинскую противовоздушную каску, прислонилась к двери, ведущей в переднюю. – Они высадят дверь. Как бы они не погрузили нас раньше, чем мы будем готовы.
– Тем лучше, – ворчливо произнес Иосиф, – январь такой серенький. Все серебряные гирлянды уже порвались, и живот болит.
– Пока наступит май, мы уже превратимся в вишневые деревья, – иронически заметила Война.
– Тихо, – крикнула Мария, крепко прижав к себе сверток, – перестаньте сейчас же, я не хочу быть вишневым деревом! И вообще никаким деревом!
– Играйте дальше! – крикнул Ангел.
Трое бродяг шевельнули губами, но у них ничего не получилось: за ту вечность, которая тянулась последнюю четверть часа, они разучились петь. Они разучились радоваться радости, губы им запечатала какая-то чуждая сила.
Дети вскочили на ноги. Трезвон там снаружи внезапно оборвался. Внезапно и, как всем показалось, окончательно. Все замерло в неподвижности.
– Откройте, – тихо сказал Ангел, – лучше откройте!
Свисавшая простыня мешала ему соскочить со шкафа.
Война распахнула дверь в переднюю. Трое бродяг бросились наружу.
Откройте, откройте каждому, кто взыскует вас. Кто не откроет, тот утратит себя.
Дети решительно распахнули настежь входную дверь и разочарованно отпрянули назад.
– Ты? И никого больше?
Эллен, растерянная и заплаканная, стояла, навалившись на железные черно-серые перила.
– Почему вы не открывали?
– Ты не знала условного знака.
– Вы мне его не сказали.
– Потому что ты не наша.
– Возьмите меня в игру!
– Ты не наша!
– Почему?
– Потому что тебя не заберут.
– Я обещаю вам, – сказала Эллен, – что меня тоже заберут.
– Как ты можешь давать такие обещания? – сердито закричал Георг.
– Одни об этом знают, – тихо сказала Эллен, – а другие не знают. Но заберут всех.
Она оттолкнула остальных и первой побежала в темноту. Она так потянула за белую простыню, что чуть не стащила Ангела со шкафа, и принялась клянчить: «Возьмите меня в игру, ну пожалуйста, возьмите меня в игру!»
– Тебе бабушка запретила с нами играть! – сказал Леон, Ангел на шкафу.
– Потому что бабушка все еще думает, что тем, кто остается, повезло.
– А ты так не думаешь?
– Давно уже не думаю, – сказала Эллен и захлопнула за собой стеклянную дверь. Пространство опять сомкнулось вокруг детей, как черный капюшон.
– У нас для тебя не осталось роли.
– Давайте я буду играть Землю!
– Опасная игра! – сказал Леон.
– Знаю! – нетерпеливо крикнула Эллен.
– Землю играет Ханна, – проворчал Курт.
– Нет, – тихо сказала Эллен, – нет! Сегодня ночью ее забрали.
Дети отшатнулись и стали в кружок вокруг нее.
– Дальше! – лихорадочно выкрикнул Леон. – Мы должны играть дальше!
– Леон, кто дал нам такие плохие роли?
– Трудные роли, но разве самые трудные роли – не самые лучшие?
– А какая у нас ужасная публика, темная пасть, которая нас пожирает, безликие люди!
– Если бы у тебя было больше опыта, Рут, ты бы знала, что перед сценой всегда дышит тоскливая тьма, жаждущая утешения.
– И мы должны утешать? Кто бы нас утешил?
– Кто подсадит нас на грузовик, если он будет слишком высокий?
– Не бойтесь! – крикнул Леон, и его лицо задрожало, как маленькое неяркое пламя, выбивающееся из складок белой скатерти. – Смотрите, я возвещаю вам великую радость!
– Вам разрешается сдохнуть, вот и все! – перебил Курт.
Ангел смолк от недоверия, прихлынувшего с ночных полей, смолк перед бледными лицами выданных на заклание. Он не знал, что дальше.
