Скимн остался около алтаря, с видом Сократа держась за бороду. Он размышлял. Приняв какое-то решение, усмехнулся своим мыслям и, высвободив руку из-под хламиды, поглядел на рубин, капелькой крови сверкавший в золотом перстне.
Следуя принятому решению, архитектор направился в храм Девы, куда пошли и жрицы. Его интересовала не прекрасная Гедия, но почтенная летами и дородная телом Мата, старшая из жриц херсонесской богини.
Все высшие члены совета появились на площади. Сейчас они стояли на высокой каменной трибуне, отовсюду хорошо видимые народом.
Председатель эсимнетов Миний поднял руки и сотворил молитву. Шум и гомон толпы стал утихать, все смотрели, как старший архонт шевелит бородой, шепча слова молитвы, как он опустил руки и поклонился храмам и народу. Глашатаи зычными голосами потребовали удаления с площади рабов, иностранцев, женщин и несовершеннолетних. Тех, кто достиг возраста гражданина, но еще не присягал городу, пригласили стать слева от эфебов.
Все присутствующие, включая и членов совета, подняли правые руки и хором принесли присягу городу, как это было принято перед важными событиями, особенно перед войной.
– Клянусь Зевсом, Землею, Девой, богами олимпийскими и героями, кои владеют городом, землей и укреплениями херсонесцев: я буду единомышлен в отношении благоденствия и свободы города и граждан и не предам ни Херсонеса, ни Керкинитиды, ни Прекрасного порта, ни прочих укреплений и земель, которыми херсонесцы управляют, ни эллину, ни варвару…
Так начинались слова присяги, торжественно произносимые каждым гражданином, знающим ее наизусть, как знали ее отцы и деды.
– И не нарушу демократии, и другому не позволю, и не утаю его замысла, но заявлю городским демиургам!..
Дальше говорилось о верности городским властям, об охране божественного састера – кумира Девы, – о неподкупности, о соблюдении правил хлебной торговли.
Гражданин обязывался не вступать ни в какие заговоры против властей города и в случае раскрытия им заговора других немедленно доносить об этом в совет. Сохранение демократии и хлебной монополии города – вот за что должен был держаться и что обязан был соблюдать со всей строгостью каждый подданный маленькой республики.
В конце присяги произносились страшные слова, призывающие все кары небес на нарушителя священного обещания.
Пока тянулась процедура принятия присяги, ветер стих и из-за облаков выглянуло солнце, уже склоняющееся к закату.
Это было воспринято как хорошее предзнаменование.
Опять заговорил Минин, сын Гераклия, эпистат.
Полным голосом он поведал народу, что скифы нарушили «божеские и человеческие законы» и вновь готовятся, как в прошлом году, осадить город и что сейчас единение и дисциплинированность всех херсонесцев важны как никогда.
– Тени предков наших смотрят на нас! – говорил он с таким убеждением, что более молодые начали оглядываться, словно думая увидеть около полупрозрачные существа, души прадедов, прилетевшие из таинственных загробных стран.
– И горе будет тому, – продолжал оратор, – кто посягнет на священный закон отцов! Нам предстоит пережить тяжелые дни. Но предсказания нам благоприятствуют. И если не окажется среди нас оскверненного нечестивца, который прогневил богов худым делом, клятвопреступника или осквернителя святынь – если нет среди нас такого, боги сохранят полис! Если же есть, то невинные жены и чада наши пострадают за одного или немногих виновных! Такова воля богов, данная нам в откровении. Будьте бдительны, следите за теми, кто вздумает забыть долг перед богами и городом и готов осквернить полис и ввергнуть нас в пучину бедствий!..
Скимн наклонился к рядом стоящему Биону и прошептал:
– Эка поет, и все о том, чтобы кто не вздумал установить тиранию, пользуясь войною.
Бион понимающе зажмурил глаза.
Миний говорил долго, его речь, полная силы и чувства, собирала слушателей воедино, сплачивала их в монолит, о который должна разбиться неистовая, но рыхлая масса скифских полчищ.
– Никогда не были эллины побеждены варварами, если не было на то воли богов! Ныне же боги с нами, они не покинут нас! Нам остается лишь исполнить свой долг и защитить священную землю нашу, храмы, очаги, семьи и могилы наших предков. Того хотят и городские боги!..
– А хлеба в наших амбарах хватит? – послышался сдавленный голос бедняка Агафона, обремененного большой семьей.
– Пусть богатые сдадут избытки хлеба в городские склады! – поддержали Агафона несколько голосов.
Толпа зашумела. Миний отвечал не спеша:
– Хлеба хватит, но мы должны уменьшить его расход! Нужно решить, сколько хлеба оставить каждому для семьи. Остальные запасы все обязаны сдать в общественные склады!
– Приказать богатым сдать свой хлеб!..
– Согласен с вами! Излишки должны быть сданы!
– Почему же тогда понтийские корабли грузятся пшеницей?
– Да, да! – послышалось со всех сторон. – Мы требуем, чтобы богачи сдали в склады свои запасы, а совет прекратил вывоз хлеба!
– Понтийцы будут объедаться нашим хлебом, а мы и наши дети – умирать от голода в осажденном городе!
Крики перешли в сплошной нечленораздельный рев.
