Подобно Анахарсису, легендарному скифскому царевичу, он полюбил изящный критицизм греческой философии, любил поупражнять воображение созданием некоего идеального общества, подобного платоновскому, осудить развращенность современных греков и противопоставить ей цельность и добродетельность своих соотечественников. Но в том и другом случае он смотрел на вещи глазами эллинских либералов, не понимал подлинных основ античной культуры, так же как не знал, на чем же, собственно, стоит скифская добродетель.
И сейчас переживал странное чувство не то смущения, не то разочарования. Словно сколоты за время его отсутствия стали грубее, жестче.
Когда он ехал домой, то представлял Палака филэллином, очарованным греческой культурой. Теперь же «филэллинство» царя предстало перед ним совсем в другом свете.
Он не понимал, что вместе с греческими писателями, вроде Эфора, он приукрашивал свою родину, наделяя ее качествами совсем не такими, какие она имела в действительности, но такими, какие хотели придать ей философы для своих доказательств.
Однако его не смутил вопрос царя о том, научился ли он делать метательные машины и изучил ли тактику тяжелой пехоты. Военное дело входило в образование каждого мужчины того времени. Фарзой был прекрасно тренирован, владел мечом, знал разницу между фалангами македонской и греческой, видел римские войска и их машины. Когда он увидел в Неаполе нестройные толпы скифов, вооруженных несовершенным оружием и не понимающих значения дисциплины, то сразу сообразил, почему в прошлом году Палак был побит войсками Митридата.
Сейчас молодой князь горел желанием помочь Палаку в его начинаниях, старался мысленно представить, как он будет вести в бой скифские рати, но непонятная неловкость овладевала им помимо воли. Как будто он ждал от Палака и его окружения чего-то другого и обманулся в своих ожиданиях. Но чего он ждал – он еще сам не вполне осознал.
Полный разных дум, князь возвращался с царем и его первым воеводой из сокровищницы Скилура. Раданфир молчал. Палак, видимо, утомился и тоже шагал по каменным плитам в раздумье.
Утром Лайонак проснулся с головной болью. Позавтракав остатками вчерашнего, проведал своего коня. Пешком отправился в город.
Неаполь был уже в движении. Толпы народа, конного и пешего, двигались в направлении городских ворот.
От прохожего Лайонак узнал, что царь с князьями выезжают за город, в степь, где будут проведены состязания. Сильные и ловкие, которых царь заметит, могут стать царскими воинами. Это считалось большой удачей. Дружинники получали жалованье и кормление за царский счет.
Послышались крики:
– Разойдись! Царь едет!
Появились конные стражи, что расчищали дорогу царю. Лайонак прислонился спиною к колонне уже известного ему храма Зевса Атавирского, готовясь увидеть Палака.
Показалась пестрая масса всадников.
– Который же царь? – спросил Лайонак соседа.
– А ты что, приезжий, что царя не знаешь?
– Да, – нашелся боспорец, – я прибыл из Ольвии со своим господином и не имел счастья видеть царя.
– Ага… видно, что ты не здешний. Вон царь!
Человек указал на молодого бритого мужа, с белым лицом, тупым коротким носом и по-детски выпяченными губами.
– Теперь вижу. А кто рядом с ним смеется так приятно? Тот, что с кудрявой бородой. Наверно, силу он имеет не малую, видишь, плечи-то какие!
– Это самый близкий друг царя – богатырь и воевода Раданфир.
– Кто же другой, похожий на старую бабу?
– Тсс… – горожанин испуганно осмотрелся вокруг. – Это сам Тойлак, жрец всех богов. У, это злой старик.
Говоривший опасливо покосился на Лайонака, торопливо втерся в толпу и исчез.
Боспорец увидел в свите царя князя Фарзоя, одетого в новый кафтан и синий колпак, отороченный блестящим мехом. Смекнув, что Фарзой принят царем хорошо, он стал что-то соображать.
– Шут!.. Царский дурак! – закричали в толпе.
Послышался хохот.
Впереди царя появился потешный всадник верхом на осле, весь увешанный пестрыми тряпками и побрякушками. Он кривлялся, делал вид, что вот-вот упадет на землю.
Лайонак взглянул в лицо царского забавника и что-то знакомое угадал в его чертах. Шут уронил шапку, но тут же с ловкостью обезьяны поднял ее рукой, нагнувшись с седла.
– Бунак! – вскричал изумленный сатавк, привлекая к себе взгляды горожан.
Блестящая кавалькада прогрохотала мимо, обдав толпу тучей пыли. Сзади ехали конные телохранители и слуги, в числе которых были и знакомые лица. Марсак и Пифодор уже нарядились в кафтаны скифских ратников и чинно покачивались в седлах. Лайонак не окликнул их. Его внимание было приковано к догадке, родившейся вместе с неожиданным открытием.
– Бунак – шут царев! – прошептал он и, следуя внутреннему побуждению, поспешил обратно к хижине Никии.
Пришлось преодолевать встречный поток очень шумного и непочтительного люда. Каждый норовил пробраться к городским воротам, работая кулаками, локтями, горлом. Все спешили за город, вслед за царем и его князьями.
