Вскоре дружный хохот донесся из зала. Шут прошелся колесом, насмешил всех своим пестрым костюмом, забавными ужимками и гримасами. Он старался не поворачиваться лицом к Саклею, но Тойлак с коварной усмешкой окликнул его и приказал поднять с пола упавший фиал. Жрец успел при этом, словно мимоходом, бросить Саклею:
– Посмотри, почтенный гость, насколько бесоподобен лик у нашего дурака! Другого такого нет нигде!
Саклей всмотрелся в лицо шута. Они встретились глазами, и оба вздрогнули одновременно.
– Лови, дурак! – крикнул царь, бросая Бунаку золотую монету.
Шут кинулся за наградой со всех ног, как полагалось в таких случаях, повернулся к Саклею рваным ухом.
– Он!.. – глухо молвил Саклей, сразу меняясь в лице.
Теперь ни его глаза, ни губы не точили мед и патоку. Что-то дикое мелькнуло в его взгляде, тонкие губы побелели и искривились, готовые раскрыться и отдать гневный приказ: «Взять его!»
– Что ты говоришь? – в пьяном благодушии спросил царь, поворачивая голову.
Боспорец сделал внутреннее усилие и попытался изобразить улыбку. Комкая костлявой рукой шитый рушник, он прохрипел в ответ:
– Смешной шут у тебя, великий царь, очень смешной!
– Что, разве у брата моего Перисада нет такого потешника?
– Такого? – в рассеянии повторил Саклей, ловя какую-то мысль. – Нет, такого нет!..
Шут исчез. Охмелевший царь хохотал ему вслед. Раданфир все видел и становился все более угрюмым.
– Не нравится мне старый боспорец, – шепнул он Фарзою, – хитер и коварен! С ним надо держать ухо востро!
Молодой князь слегка охмелел и смотрел на всех пирующих с еще неостывшим любопытством свежего человека. От него также не ускользнула манера посла держаться с особой льстивой мягкостью и настороженностью, его умеренность в пище и питье и та жадность, с которой он вслушивался в разговоры окружающих. Глядя на Бунака, он на миг из лисы превратился в волка. Фарзою показалось, что он даже выставил и тут же спрятал клыки. «Он остер и едок, как отравленная стрела», – подумал князь. Но не вполне понял замечание Раданфира о необходимости быть начеку. Для него было неясно, что может сделать боспорец здесь, среди скифов, чем он опасен.
– Он все вынюхивает что-то, – ответил он Раданфиру, – как гончая собака! Но ничего не учует, кроме мощи сколотской. Я немало встречался с такими греческими пронырами…
В конце пира царь одарил посла связкой дорогих мехов, привезенных с далекого севера, и десятком кобылиц. Угощал вином из самых дорогих чаш-черепов. На его лице появилось выражение хвастливой удали, желания поразить посольство чем-либо необыкновенным, чтобы потом рассказывали в Пантикапее о богатстве, власти и щедрости скифского царя. Раданфир встревожился, потянулся к царю, что-то шепнул на ухо, но Палак с пренебрежением, смеясь, отмахнулся от него.
На физиономии Саклея отразилось восхищение, когда царь вдруг махнул рукой и вскричал:
– Проси сам! Бери все, что тебе любо!..
Это был сколотский обычай – одаривать дорогого гостя той вещью, которая ему понравилась.
На стенах висели заморские ковры, дорогие чепраки, наборные узды, позлащенное оружие, сверкающее самоцветами. На полу было много дорогой посуды. Все это обвел Саклей своим хитрым взглядом, как бы выбирая, потом тихо захихикал.
– Велики твои богатства, царь сколотов, много у тебя золота, серебра, красивых вещей!.. От одного вида их голова кружится и страшно подумать о том, чтобы увезти из твоего дворца такую, скажем, чашу, как эта.
Саклей поднял в уровень с глазами золотую литую чашу с рубинами. Раданфир закусил губу. Чаша была стариннейшей фамильной драгоценностью скифских царей. Ее вынесли из тайника специально для того, чтобы показать послам, насколько еще богато сколотское царство, даже после минувшего поражения.
– Если она люба тебе, она твоя! – вскрикнул Палак с пьяной удалью.
Князья ахнули, несмотря на хмель, бродивший в их головах. Саклей покачал головой и бережно поставил чашу на ковер.
– Велика твоя милость, славный царь! Хорошо служить такому щедрому владыке!.. Но чаша твоя – подарок, достойный лишь равного тебе! Я же всего лишь слуга своего царя. Любы мне твои богатства, рад я, что они так велики. Но пришлась мне по душе больше всего твоя ласка. Это самое дорогое, что ты мне дал, и я увезу ее, как самый ценный подарок, в своем сердце.
Всем понравились слова хитрого грека, даже Раданфир улыбнулся и с одобрением поглядел на Саклея. «И хитер и умен», – подумал он.
– Хороши слова твои, мудрый воевода, – ответил царь, – рад я за брата моего Перисада, что у него такие достойные помощники. Но все же я хотел бы хоть что-либо дать тебе в память о нашем пире.
– Еще раз славлю милость твою, о великий! – проникновенно прошептал Саклей, прижимая руки к сердцу, и, сделав вид, что не смеет противиться желанию царя, подумал и громко сказал: – Если такова воля твоя, то подари мне…
Поднял лисьи глазки и окинул взглядом князей. Раданфир опять насторожился. Фарзой испытывал такое ощущение, словно присутствовал на театральном представлении.
– …подари мне своего шута-забавника! Уж очень он смешной у тебя!
