Саклей обвел всех присутствующих сладкими глазами, затем продолжал:
– Триста лет процветает царство спартокидов, и, слава богам, никогда еще не было оно так богато, так сильно, так благополучно, как сейчас!
Брови царя чуть дрогнули, насмешка вспыхнула в глазах и тотчас погасла.
– Пусть будет так всегда! – ответил он.
Саклей хлопнул в ладони. Вошли гуськом воины с дарами. Первый нес чепрак, расшитый всеми цветами радуги и украшенный самоцветами. В руках другого сиял позолотой горит со стрелами. Затем последовал меч, не уступающий по красоте и богатству отделки мечу Сандака, за мечом – куски сидонского пурпура, вазы, наполненные серебряными монетами, браслеты, пояса с пряжками, изображающими головы горгон.
Окружающие царя зашумели. Глаза многих вспыхнули жадностью.
Подарки были сложены у ног царя. Посол, держась сухонькой старческой ручкой за клинообразную бороду, поклонился низко.
– Эти подношения, великий царь, будут напоминать тебе о душевном расположении к тебе царя Перисада!
Палак быстро окинул взглядом князей. «Смотрите, – говорил его взгляд, – как велик и силен ваш царь, если соседние владыки шлют к нему послов с приветствиями и подарками!»
Ярко вспомнились торжественные приемы у Скилура. Горделиво забилось сердце. Нет!.. Звезда Скифского царства еще не закатилась!..
Во время пира Саклей беседовал с царем, причем держал себя так, словно падение Херсонеса считал делом решенным. Он говорил с Палаком как с владыкой всей Тавриды, расположенной к западу от Боспора.
– Хотим просить тебя, чтобы разрешил караванам нашим идти свободно из Пантикапея на Тафры и назад.
– Это могу обещать уже сейчас. Сатархи будут вас беспокоить – сами оборонитесь. Но за Тафрами вам придется договариваться с Тасием.
– С роксоланами мы постараемся договориться, лишь бы ты не перечил.
– Хорошо, пусть будет так.
– Хотим также твоего позволения для наших кораблей заходить в западные порты – Керкинитиду, Стены, Прекрасный порт… И в Херсонес!
– Ну… – уклонился царь, – это дело будущего. Война еще не закончена. Херсонес стоит!.. Рано еще говорить о нем.
Саклей руками развел.
– Стоит, это верно. Но ведь всем ясно, что напрасно херсонесцы упираются. Дни города сочтены… Сила его была в хлебе, но хлеб остался у пахарей, а пахари-то у тебя. Что значит Херсонес на своих камнях? Ничего!..
Замечание хитрого посланника вызвало среди пирующих взрывы шумного одобрения. Палак чувствовал, что Саклей грубо льстит ему, но и он не удержался от самодовольной усмешки.
– Ты не совсем прав, Саклей, – заметил он, – Херсонес значит много! Он имеет искусных мастеров и богатые мастерские, прекрасную гавань и сам является крепостью. Может долго держаться. Сколько веков прошло, а он все стоит! И еще хотел бы стоять, хотя бы с заморской помощью. Но не те времена. Наступило время, когда он должен будет покориться сколотскому царю…
Охмелевшие князья подняли чаши и поддержали заявление царя нестройными выкриками, в которых, однако, боспорский посол уловил нотки воинственной угрозы.
– Мы не тронем мирных жителей города, – продолжал Палак воодушевленно, – не посягнем на их собственность и занятия, они будут жить, как жили, только не сами по себе и не под властью понтийского базилея, а под рукой сколотского царя, на земле коего сидят!..
Как бы желая смягчить впечатление от последних слов, Палак обратил потное, разопревшее от съеденного и выпитого лицо в сторону посла и с милостивой улыбкой добавил:
– А с Боспором нам спорить не о чем. Делить с царем Перисадом нечего. Он к нам хорош, а мы к нему… Кончим войну с Херсонесом, и мир навсегда воцарится в Тавриде.
Саклей вытер рот шитым полотенцем и, изобразив на лице сладкую мину, поклонился с удовлетворением.
– С радостью передам слова твои царю Перисаду!
– Так поднимем же чаши в честь царя Перисада! – закончил Палак.
Рано утром, перед приемом послов, состоялась встреча Лайонака с Раданфиром при помощи и участии царского шута. Сидя на пиру, князь вспоминал весь разговор с умным плебеем и старался проникнуть в замыслы и разгадать цели Саклея. Он смотрел на лисью, сморщенную физиономию боспорского вельможи, на его сладко сощуренные глазки, удивлялся его приторным улыбкам, от которых так и несло наглой фальшью и грубым лицемерием. «Юлит, хочет польстить царю, – думал он, – явно отводит глаза Палаку в сторону Херсонеса, старается отвлечь его от границ Боспора. Видно, прав Лайонак, у Перисада дела плохи!» Перед ним вставало открытое, честное лицо сатавка и вновь звучали слова, полные убеждения и страсти:
– Царь Скифии Палак – наш законный царь!.. Сатавки – сколоты, значит и царь их должен быть сколотский… А у Перисада мы не люди, а рабы!
– Скажи, – спросил его князь, – а боспорские хлеборобы и пантикапейские рабы способны драться по-настоящему? Боюсь, что вы разбежитесь от одного хлопанья бичей своих хозяев.
Лицо рабского посланца стало жестоким.
