Саклей указал куда-то в сторону крючковатым пальцем.
– Я повезу его к царю Перисаду, – журчал он сладко, – пусть боспорский владыка потешится, глядя на твоего дурачка!.. У него не бывало такого! Хе-хе-хе!
Хоть и охмелел царь, но нахмурилось его чело. Он не ожидал такой просьбы. Шут был верным слугой и умел прогонять печальные мысли. Жаль было отдавать его в неволю. Палак мог отказать Саклею, возразив, что шут вольный человек, а если и был в прошлом рабом, то давно стряхнул с себя скверну рабства. Сколоты считали всех пришельцев вольными людьми и никогда не выдавали обратно ни рабов, ни преступников. Но, во-первых, царь был пьян, во-вторых, он хотел показать себя не только богатым, но и всесильным самодержцем, могущим сдержать свое слово в любом случае. Кроме того, мечтая о создании сильного рабовладельческого государства, он уже считал себя по отношению к шуту не только царем, но и хозяином. Ему лестно было показать себя именно с этой стороны. Пусть Перисад, узнавши об этом, убедится, что царь Скифии волен в жизни, имуществе и свободе своих слуг и подданных. И, наоборот, в Пантикапее все смеялись бы, узнав, как Палак не смог сдержать своего царского слова. «Какой же это царь, – скажут при дворе Перисада, – если он не волен даже в голове своего дурака!»
– Возьми! – Палак сделал небрежный жест и отвернулся с безразличным видом.
На лицах князей отразилось неудовольствие. Раданфир плотно сжал губы, с досадою прошептал Фарзою:
– Обошла лисица нашего льва. Этим подарком Саклей не только возвращает своего беглого раба, но и роняет царя в глазах народа. Выдача грекам беглого раба – нарушение одного из старинных законов Скифии. Я с удовольствием отрубил бы голову подлому старику!
Зато Тойлак испытывал полное удовлетворение и не мог скрыть злорадной усмешки, что скривила его бабье лицо. Фарзой заметил это и ответил Раданфиру:
– Не думаешь ли ты, что выдача Хрисогона не обошлась без участия нашего жреца?
– Очень возможно, – в раздумье протянул князь-воевода. – Шут часто подкусывал Тойлака, тот не мог не знать этого. А жрец не из тех, которые понимают или прощают шутки. Их бы с Саклеем на один воз с сеном посадить да поджечь! Вот вони было бы!..
Бунак стоял в дверях, все видел и слышал. Трясся, как осиновый лист, но не от страха, а от лютой ненависти, обиды, непереносимой горечи и досады. Царь, которого он любил, которому служил с верностью собаки, выдал его из мгновенной прихоти заклятому врагу, отдал в рабство и на расправу проклятому мучителю Саклею, его разорителю и кровопийце!.. Опять вспыхнуло желание кинуться с кинжалом и убить на месте гнусного старикашку, а затем умереть самому от руки царских телохранителей. Но тут же вспомнилось предупреждение Лайонака и то великое дело, что затевается на Боспоре. Теперь Бунак желал, как никогда, немедленного похода на восток, против Пантикапея, города жестоких господ и слез невольничьих.
После приступа ярости наступило состояние безразличия. Шут прошел коридорами, шатаясь как пьяный. Стража хохотала, показывая на него пальцами.
– Глядите, глядите!.. Наш дурак с царского пира хмельной бредет!
Лайонак поджидал его во дворе, услышал крики и хохот.
– Что с тобою, ты в самом деле пьян? – Сатавк невольно рассмеялся, когда перед ним предстала потная физиономия шута с расплывшимися румянами и выражением комической растерянности.
Бунак махнул рукой.
– Саклей околдовал царя лестью и подарками!.. Палак обласкал старого дьявола и под конец предложил ему самому выбрать вещь по вкусу, на память… И он выбрал…
– Ну?.. Что же он выбрал?
– Он сказал, что ему пришелся по вкусу царский шут, и царь…
– Отдал тебя Саклею?
– Да! Отдал меня врагу моему в вечное рабство, как собаке отдают обглоданную кость!.. Вот он, сон Никии, вот моя встреча с черным теленком!
Лайонак стоял пораженный.
– Но ведь ты же свободный человек! Ты же не раб Палака!
– Но я – сатавк, я чужой среди царских сколотов. Я ел хлеб Палака, и по эллинским законам стал как бы его вскормленником. А вскормленник – тот же раб.
– Это шутка, Бунак! В Скифии не эллинские законы, а сколотские. Народ не позволит царю раздавать в рабство свободных людей!
– Повторяю: народ – это сайи, царские сколоты. А я беглый раб. Где мой род, где мое племя? Кто поднимет голос в мою защиту? Я одинок, а один человек – это и есть та самая пылинка, о которой я говорил тебе. Любой ветер несет ее куда хочет. Для меня ветром стал каприз моего царя.
– А я надеюсь, что царь проспится и возьмет свое слово обратно.
– Думаю, что нет.
– Тогда, – Лайонак понизил голос, – бери коня и беги в горы к таврам!
– Тавры выдадут меня, они сейчас в сговоре с Палаком. А потом царь узнает, что ты помог мне бежать, и тогда конец твоему посольству! А я не хочу этого! Сатавки должны быть освобождены! Вон, за мною уже идут!
Подошли воины Саклея, рослые дандарии, смуглолицые, с крючковатыми носами. Бунак встретил их взглядом ненависти, рука сама потянулась за мечом, но его не оказалось, лишь загремели дурацкие бубенцы.
