На этот раз барон не только схватился за кобуру, но и расстегнул ее.
— Вы что, не понимаете, с кем говорите?! — закричал он. — Я командующий армией и получил свои полномочия от богдо. Мне подчинены не только монгольские цирики, по и прочие воинские части!
— Мне не надо напоминать о том, кто вы. Я тоже потомственный воин и полководец монгольской армии. И пока жив, я буду бороться с теми, кто посмел унижать честь монгольской армии. Пусть слова мои подтвердят цирики. Вы еще не знаете характера монголов. Остановитесь, пока не поздно!
— Молчать! — в ярости заорал барон и выхватил пистолет.
Но Максаржав шагнул вперед, обнажив саблю и зажав в другой руке пистолет. Белогвардейцы, стоявшие позади Унгерна, взяли винтовки наизготовку. Монгольские цирики, которые наблюдали за происходящим через забор, кинулись вперед с криком «ура!» и повалили ограду. Однако Хатан-Батор остановил их, подняв руку, и барон Унгерн, немного успокоившись, убрал пистолет в кобуру.
— Если вы убьете меня, Монголия все равно останется, по, если вы погибнете от рук цириков, ваши солдаты, уже лишившиеся родины, потеряют и командира, — сказал Максаржав и обратился к своим цирикам: — Те, кто хочет идти со мной, снимите эту форму, наденьте свою одежду и постройтесь здесь, за оградой.
Цирики бросились выполнять приказ полководца.
— Мы с вами еще встретимся во дворце богдо, — сказал Унгерн и, усевшись в коляску, уехал.
И все-таки женщин и девушек из окрестных аилов отпустили, а монастырские котлы вернули их владельцам.
Вечером к Максаржаву явился посыльный и доложил, что барон Унгерн приглашает полководца к себе в гости. Максаржав ответил, что придет, и товарищи стали уговаривать его взять с собой охрану, хотя бы несколько человек.
— В этом нет нужды, — возразил Максаржав. — Они понимают, что еще не настало время уничтожить меня. Если Унгерн сегодня осмелится убить меня, это обернется против него. — И Максаржав отправился к барону, взяв с собой лишь двоих цириков.
Унгерн сам вышел из дома ему навстречу.
— Добро пожаловать! Я верю в ваши добрые намерения и знаю вашу преданность богдо-хану.
«Он, видимо, считает себя равным богдо-хану», — подумал Максаржав, а Унгерн продолжал:
— Извините, я вас обидел тогда, я очень вспыльчив. Оба мы солдаты и, я думаю, поймем друг друга. Проходите, пожалуйста.
— Я сожалею, что нарушил традиции и вынудил вас удалиться из ставки. Вы не устали в дороге? Надолго ли сюда? Сам я завтра же еду дальше, — сказал Максаржав.
— Да, я доехал хорошо. Вы были правы — сейчас, когда китайцы изгнаны из Монголии, к чему мне большая армия? Забирайте цириков с собой.
— Я намеревался с этими цириками через месяц пойти в Улясутай.
Барон снова рассердился.
— Вы все делаете по-своему. За самоуправство по законам военного времени вас следовало бы наказать!
Хатан-Батор улыбнулся.
— Да, вы действительно очень вспыльчивый человек! Наказать меня вы всегда успеете, по вряд ли ваша горячность пойдет на пользу делу...
— С какой целью вы распустили основную часть цириков, хотел бы я знать?
Люди устали, потеряли коней. И военная подготовка у них недостаточна. Они разъедутся по домам, отдохнут. А этих я заберу с собой.
Бы очень тщеславны, князь. Это же цирики не вашего хошуна.
— Я верю, что они нё подведут меня. Правда, я знаю, все они очень соскучились по дому...
— Ну, где удача, там и дом, а значит, и родина.
— Вы в самом деле так думаете? Так почему же вы изменили родине, русской земле?
— Нет, я не изменил. Я борюсь за своего царя.
— А разве вы боретесь не за освобождение Монголии?
Максаржав вспомнил, как барон заявил богдо: «Моя борьба за Россию есть борьба за Монголию». Теперь же, в присутствии этих офицеров и солдат, он об этом даже не заговаривает. Богдо он клялся, что не пожалеет жизни, сражаясь за освобождение Монголии, а теперь, видимо, думает иначе.
— Мне тяжело слышать это слово: «Россия». Я понимаю, что потерял родину... Но у меня не было иного пути.
— А не хотели бы вы поселиться в Японии? Заняться, например, торговлей или издательским делом?
— Не говорите чепухи. Я не девица. Я мужчина, воин! Я должен сражаться до последней капли крови. Я лишился всего: друзей, родины... У меня не осталось ни дома, ни денег. Мне нечего защищать, не о чем больше жалеть, и я думаю лишь о том, как отомстить красным и отблагодарить людей, вручивших мне оружие. Вам таких вещей не понять... Вот вам следует жить в своем хошуне.
— Вы просто пьяны, генерал. В прошлом году, когда вы в первый раз прибыли в Кобдо, о вас говорили как о человеке, презирающем жизненные блага, а теперь вы, оказывается, собираетесь мстить за то, что красные лишили вас всего, в том числе и этих благ. А знаете ли вы, что лишили нас покоя, вторгшись в нашу страну? Ну, уже поздно. Я пошел. А вы отдохните. Спокойной ночи.