До Максаржава дошла весть о том, что китайская армия заняла Хурэ. Узнав, что правительства независимой Монголии больше не существует, Максаржав договорился с дюрбетскими и казахскими князьями, оставил им печать и документы и решил отправиться в Хурэ, а по дороге заглянуть домой. Перед отъездом он послал письмо Манлай-Батору Дамдинсурэну: «Получив известие о том, что коварные китайцы свергли монгольское правительство, я сдал печать и прочие атрибуты власти местным князьям и возвращаюсь в Хурэ. Весть о том, что произошло в столице, очень опечалила меня — ведь я сражался за монгольское государство, не щадя своих сил и жизни, и верил, что мы ни за что не отдадим нашу Монголию иноземным поработителям. Я и сейчас думаю только о том, чтобы снова возродить независимое монгольское государство».
Когда он появился в Хурэ, туда как раз прибыли сто машин с китайскими солдатами. В городе поговаривали, будто готовится торжественный обряд освящения знамени. Китайцы выстроили свои войска перед воротами ханского дворца и потребовали, чтобы богдо подписал документ, согласно которому монголы добровольно отказывались от самоуправления. Ходили слухи, будто все это подстроил шанзотба[Шанзотба — управляющий казной богдо-гэгэна и его данниками.] Бадамдорж.
Максаржав направился в военное министерство, но там осталось совсем мало людей, все дела были в ведении Сюй Шучженя. Согласно договору, все нойоны, гуны и ваны ежегодно могли получать жалованье. Но Максаржав заявил:
— Я не собираюсь получать жалованье от китайцев.
«Они, конечно, постараются избавиться от меня, но, как бы то ни было, я не буду им служить!» — думал он.
Однажды к Максаржаву наведался старый знакомый, чиновник Жав, и они долго беседовали о событиях последних дней.
— Китайцы заставили богдо-хана девять раз поклониться портрету китайского президента Жунтана, — сказал Жав. — Они попирают нашу веру! Почему же такие прославленные полководцы, как вы и Манлай-Батор Дамдинсурэн, имея оружие и цириков, не выступят против иноземцев?
Максаржав молча разглядывал новую кисточку для письма и чернильницу.
— Хотел бы я вернуть родине свободу, добытую памп в боях, и отомстить за кровь наших сыновей... — сказал он,. помрачнев. — После торжественной церемонии освящения знамени китайцы устроили трехдневный праздник. Они нарочно стараются унизить монголов.
— Что же вы думаете делать?
— У нас очень мало оружия. Я думаю послать людей по хошунам, чтобы тайно собирали оружие и бойцов. Но ведь эти мерзавцы помешают, они ни одного дня не дают нам жить спокойно!
— Знаете, это Сухэ-Батор велел мне встретиться с вами. Он и еще группа товарищей решили просить помощи у Советской России, — сказал Жав.
Максаржав вздрогнул.
— Мы уж давным-давно об этом думаем! Это единственно правильное решение. А каково ваше мнение? — Максаржав молчал. — Мы поклялись отдать все свои силы делу освобождения родины. Сухэ просил поговорить с вами, — сказал Жав.
— У меня нет никаких сомнений. Я никогда не щадил своей жизни, если решалась судьба страны. И если я могу быть полезен вам, готов служить верой и правдой делу освобождения родины. Но объясните мне поподробнее ваш план.
— Сухэ-Батор очень хотел лично встретиться с вами, но я могу коротко рассказать о событиях в Хурэ. Знаете, говорят, несколько банди подошли к воротам дома шанзотбы Бадамдоржа и загудели, подражая автомобильному гудку, а тот засуетился, думая, что приехал генерал Сюй.
Максаржав рассмеялся.
— Вот опозорился шанзотба! — Он закурил и сказал: — Благодаря смелости своих бойцов и их выносливости я всегда побеждал врага.
— Партийные товарищи думают, нам надо браться за оружие, иного выхода нет, — сказал Жав.
— И все же не укладывается у меня в голове, как это богдо-гэгэн мог поклониться портрету китайца. Этот церемониал раньше существовал лишь для монгольских министров. А теперь что же? — Максаржав взял в руки листок и прочел: «Богдо-хан приветствует китайский флаг; кладет земной поклон, снова низко кланяется и кланяется в третий раз. Богдо-хан приветствует полководца Да; кланяется, снова кланяется, в третий раз кланяется. И министра Сюя почтительно приветствует при встрече, и чиновников приветствует особо». Он скрипнул зубами. — Хорошо, что меня не было здесь, я бы уж давно натворил каких-нибудь глупостей!
— В то время ничего нельзя было сделать! Да я думаю, что и вы, человек выдержанный и немногословный, не стали бы вмешиваться, поняв, что это бесполезно. Сухэ-Батор велел узнать у вас: может, вы сумеете встретиться кое с кем?
— Да-да. Ко мне уже приходили люди, но я ничего сам толком не понимал. Ну, а после встречи с вами я точно на свет вышел.
Жав собрался уходить.
— Подумайте о словах Сухэ-Батора, — сказал он на прощанье. — Если надо будет встретиться, я сам вас найду. — С этими словами он исчез в темноте.
