«Ну и болван, — подумал лама-прислужник. — Попросил бы для себя скота, крепостных или денег, а он: «Оружия побольше». Ведь беден, как церковная мышь!»
— Выдайте ему саблю из моего хранилища. Пусть выберет сам. Потом доложите мпн, какую выбрал. — Богдо сделал незаметный знак ламе-прислужнику, и тот объявил, что аудиенция окончена. Прислужник благоговейно развернул длинный хадак с изображением священного жезла — очира [Очир — культовый жезл, символ власти.] — и коснулся им головы Максаржава. Тот встал.
В сокровищнице богдо, куда привели Максаржава, было много всякого оружия. Но Максаржав, перебрав все, заявил, что он не нашел здесь для себя ничего подходящего. Лама-прислужник недовольно поморщился.
— Странный вы человек, уважаемый тайджи. Возьмите что-нибудь, да поскорее. Вы же слышали: богдо приказал доложить ему, что вам приглянулось.
— Пожалуй, лучше было бы, если б он сам выбрал для меня саблю, — сказал Максаржав. «Можно было бы хоть людям показать подарок богдо, — подумал он, — а уж они сами оценят этот дар, ведь по подарку и честь».
Лама исчез, а когда вернулся, сообщил:
— Высочайший велел показать вам другие сокровища.
Они прошли в помещение, где хранилось старинное оружие, и Максаржав выбрал себе старый, чуть тронутый ржавчиной клинок. Лама посмотрел на саблю и проговорил:
— Да, это, пожалуй, вам подойдет. — И он снова удалился — на этот раз надолго. Наконец вернулся и сообщил, что здесь хранятся сабли, принадлежавшие в свое время трем славным воинам: Шижир-батору, Гэндэн-батору и Хатанбувэй-батору.
— Клинок, что вы выбрали, принадлежал Хатанбувэй-ба-тору. Богдо повелел вам еще раз пожаловать к нему.
Максаржав снова отправился в приемный зал и снова преклонил колена перед богдо. Когда он поднялся, богдо, держа саблю двумя руками, проговорил: «Береги!» — и вручил ее Максаржаву. Тот принял саблю тоже обеими руками, приложил клинок ко лбу и снова преклонил колена. Затем встал и, пятясь, покинул зал.
— Ты счастливец! — с почтением проговорил лама-прислужник. — Но если ты эту саблю отдашь врагу, большая ждет тебя беда. Слышал, что сказал богдо? «Береги!» Помни этот наказ!
Отправляясь в поход, Максаржав из двадцати пяти солдат выбрал и назначил двух десятских. Он приказал бойцам ехать строем, с развернутым знаменем. Все имущество небольшого отряда — палатки, продовольствие — было аккуратно уложено и погружено на лошадей. У каждого цирика был еще и собственный торок, в котором хранились его личные вещи. Там, где делали привал, отряд получал от местных властей реквизированных на военные нужды баранов и всевозможные припасы. Максаржав хранил в специальном мешочке печать Кобдоской джасы, и, когда они получали скот, он каждый раз исправно выдавал расписку и заверял ее печатью.
Для каждого аймака Монголии был определен свой цвет знамени: у Сайн-нойон-ханского аймака знамя было голубое, у Тушэ-ханского — белое, у Цэцэн-ханского — желтое, у Засагт-ханского — красное. Дюрбетскому Далай-хану определили белый цвет, дюрбетскому Унэн Зоригт-хану — желтый. То ли вспомнив небо родного аймака, то ли в честь голубого знамени древпемонгольской державы, но для своего отряда Максаржав избрал зпамя цвета Великого Неба.
Почти все цирики Максаржава были родом из западных аймаков, поэтому бойцы радовались этому походу — они возвращались в родные края. Когда отряд поднялся на седловину Шар-Ховина, всадники остановились и спешились. Не сговариваясь, все обернулись к видневшейся вдали столице. Постояли молча, потом сели, чтобы дать отдых затекшим ногам, и, наконец, двинулись дальше. Ехали по-прежнему строем. Так добрались они до уртонной станции Баян-Цогт, где напились чаю и изрядно подзаправились — в походном котле был сварен целый баран. Была уже поздняя ночь, когда они расстелили войлочные потники, положили седла и седельные сумки вместо подушек и улеглись спать под открытым небом. Ночью разразилась гроза, хлынул дождь. Все до нитки промокли. Цирики рады были бы забраться в сухую юрту, но ни один из них не осмелился даже заикнуться об этом — там спал их министр-жанжин. Они побегали немного, чтобы согреться, а потом уселись рядком и прикорнули возле юрты.
Когда наутро, одевшись и набросив на плечи суконную накидку от дождя, Максаржав вышел из юрты, сидевшие возле двери цирики вскочили. Он распорядился, чтобы промокших солдат пустили в юрту, обогрели и обсушили. После переклички отряд двинулся дальше. Было объявлено, что строжайше запрещено сворачивать с дороги или заезжать в попадавшиеся по пути аилы. Тот, кто трижды нарушит этот запрет, будет наказан плетьми и немедленно отправлен назад, в Хурэ.
Возле монастыря До-гуна Максаржав объявил длительную остановку — цирики, мобилизованные в окрестных хошунах, должны были пройти обучение под руководством воспитанников Хужирбуланского училища. Сам же он в сопровождении адъютанта отправился навестить родных и учителя.
