Я беседовал со многими доверенными лицами его величества и узнал, как трудно им вести эту, по словам короля, «жизнь после жизни», но больше всего меня удивил рассказ королевского врача. Этого удивительного человека я застал на освещенной солнцем веранде, где он паковал свои вещи, готовясь к отъезду.
— Я должен уехать, господин, — сказал он, — поскольку больше не пользуюсь благосклонностью короля. Мне это неприятно, но, вероятно, я и сам несу ответственность за свою отставку.
Мимо террасы по извилистой дороге, ведущей на холм, шли три греческих священника и безмолвно отсчитывали на четках молитвы, до нас доносился успокаивающий аромат ванили и корицы, словно какая-то девушка пекла печенье для своего любимого, в то время как на горизонте уже собирались предвечерние облака.
— Похоже, что я, господин, заблудился в некоторых своих снах, — сказал мне доктор Симонович.
— Что случилось? — спросил я. — Вы можете мне доверять.
— Да, я вас знаю. Вы военный корреспондент Фери Пизано. Вы так прекрасно писали о нашей многострадальной родине.
Я утвердительно кивнул головой, и он продолжил свой пространный рассказ торопливо, взволнованно и несколько издалека:
— Видите ли, король спит очень беспокойно. Он потерялся в пространстве и больше не верит в оставшееся в его распоряжении время. Он может проснуться среди ночи с криком: «Эй, есть ли в доме кто-то живой?» Все мы, оказавшиеся поблизости, дружно отвечаем: «Мы здесь, ваше величество». Тогда он начинает какой-нибудь пустячный ночной разговор. «Какие у нас планы на завтрашний день?» — спрашивает он. «Сообщить придворному кассиру в Афинах, чтобы он отослал 6000 динаров в Женеву для Добры Ружича», — отвечает адъютант Джуканович. «Ага. Иди, ложись», — говорит старый король и снова погружается в сон.
— Так проходит одна ночь, потом вторая. Из ночи в ночь становится все хуже и хуже. В первое время мы просыпались и бежали к любимому королю, но потом нас все это настолько измучило, что мы решили поручить дежурство возле королевской спальни тому, кому его величество доверяет больше всего. Сначала это был, разумеется, адъютант Джуканович, но бессонные ночи подорвали выдержу этого заслуживающего доверия человека, поэтому его заменил посланник Балугджич. Когда дипломатические обязанности лишили и этого человека возможности по ночам быть рядом с королем, его сменил ординарец Илич, потом полковник Тодорович и, наконец, я.
— Будучи врачом, я считал, что мне необходимо оставаться возле монарха более длительное время, а поскольку у меня с детства очень чуткий сон, мне показалось, что находиться рядом с его величеством будет для меня не таким уж трудным делом, но я очень ошибся, господин. Сначала король просыпался дважды, потом трижды и, наконец, столько раз, что я даже не мог сосчитать. «Эй, кто здесь?» — кричал он, а я отвечал: «Доктор Симонович к вашим услугам, ваше величество». — «Ага, хорошо, ложись». И вскоре: «Люди, есть рядом со мной кто-нибудь?», а я снова: «Здесь я, доктор Симонович», а он: «Ага, ладно, иди спать» — и так до бесконечности. Через семь ночей меня хотели заменить, но я решительно отказался, потому что ясно видел, что состояние короля ухудшается, а врач такие вещи должен отмечать первым.
— Я стоял насмерть в карауле на страже королевского сна, но со временем перестал отличаться от своего больного. Поскольку король будил меня ночь за ночью, я научился искусству римских патрициев: не пробуждаться ото сна полностью, а в поверхностном полусне рутинно отвечать на его вопросы. «Что мы должны сделать завтра?» — спрашивает монарх, а я отвечаю первое, что придет в голову: «Написать Весничу в Париж, чтобы он оформил подписку на военный заем на 30 тысяч франков», — говорю я как в бреду.
— И что же было потом? — нетерпеливо спросил я.
— Сразу же скажу вам, господин, — ответил тихий и преданный человек, — когда король настолько меня измучил, что я уже больше не мог соединять настоящих людей, придуманные поручения и обманутые надежды, во мне снова появилась одержимость, возникшая во время наших страданий в Албании. Я тогда, господин, заметил некоторые странности, происходившие с моим саквояжем. Отправляясь в путь, я помещал в него лекарства, бальзамы и медикаменты нашего времени. Но, когда по прибытии на место я открывал его, то обнаруживал внутри новые, странные лекарства. Это были какие-то ампулы, очень маленькие, разноцветные, и странные порошки, пахнувшие плесенью, шприцы из небьющегося прозрачного стекла неизвестного мне происхождения, но я прошу, господин, поверьте мне: я не сошел с ума там, в ущельях Албании. То, что я не оскудел умом, вам подтвердит следующее: я с любопытством рассматривал эти новые лекарства, но решительно отказался от мысли применить их. Я закрывал и открывал свой волшебный саквояж до тех пор, пока не находил в нем свои лекарства, и эта игра с моим упрямым саквояжем продолжалась до тех пор, пока мы не ступили на землю Греции.
