И я продолжал лгать. Я говорил им: «Корабли нашей великой союзницы Франции уже находятся в Отранто. Их белые палубы ждут, а на них санитарки и сестры милосердия успокоят любую вашу боль. Вставайте, сыновья, вставайте, мои соколы!» А они, господин Фери, мои бедные дети из Шумадии и Рудника, вскакивали и, как будто хорошо поели, продолжали терпеть голод и страшную усталость, которые и быка бы свалили, не то что человека.
Корабли наконец прибыли, и так я, обманывая смерть, привел их сюда. Посмотрите на них: они чуть больше похожи на живых, чем на мертвых. Никто не поет, никто больше не умеет смеяться, но они живы. Здесь их сотни, а был бы десяток, не обмани я смерть в каждом из них хотя бы несколько раз. Вот моя история, господин Фери, а вы передайте ее нашим друзьям-французам.
Колокол греческого женского монастыря на маленьком островке посреди лагуны звонил в спокойном, полном благоухания воздухе, призывая на вечернюю молитву. На горизонте голубое небо вливалось в сиреневое море. Мой артиллерист встал и отправился к своим солдатам. Двое или трое из них ожидали его на краю лимонной рощи, как будто скорее охраняли его, чем приветствовали. Он по-офицерски отдал им честь и сквозь тень, отбрасываемую деревьями, прокричал мне еще несколько слов:
— Вы видите их? Мои солдаты следят за мной. Город Корфу всего в тридцати минутах отсюда. Однажды я хотел пойти туда, но мои люди меня остановили. Я сказал им: «Да ведь я вернусь». А они: «Нет, мы тебе больше не верим», — ведь я столько раз лгал им. Боятся, что я их покину. Прощайте, господин Пизано.
Сказав это, он отправился в свой лагерь, а я должен рассказать вам, мои французские читатели, конец этой истории. Эти строки я пишу две недели спустя после нашей встречи. Я вынужден сообщить вам, что хорошего человека, обманывающего смерть своих солдат, больше нет в живых. В тот последний страшный вечер друзья все-таки разрешили ему покинуть лагерь, чтобы поселиться в Корфу. Они никого не послали вместе с ним, а он, говорят, в таверне на городской эспланаде выпил всего один бокал узо[32] и упал головой на стол, а потом рухнул со стула. Его золотое сердце не выдержало. Никого из знакомых рядом с ним не оказалось. От местных жителей я узнал очень мало, потому что они плохо говорят по-французски, а я вовсе не знаю греческого. Так что и о смерти артиллериста я не знаю почти ничего, полностью заслуживающего доверия. Поэтому теперь мне кажется: может быть, он в последний момент все-таки открыл глаза, но возле него не было никого, кто обманул бы его смерть.
Французские читатели, я по-прежнему нахожусь в Элладе, стране столь же счастливой, сколь и несчастной. Греция счастлива из-за своих богов: аквамариновых глубин Эгейского и Ионического морей, щедрого солнца и прозрачных рек, утоляющих вечную жажду сухой земли самой южной части Балкан, но несчастлива из-за своих людей, которые по воле своего безответственного и деспотичного монарха и его трусливой свиты видят врагов в друзьях, а на истинных врагов полагаются как на избавителей греческой короны. Такая атмосфера ощущается на улицах Салоников, словно загноившаяся кровь течет по материковой части Пелопоннеса, и это в любом случае болезненное состояние ощущается даже в оливковых рощах Афона, где должна бы струиться одна только благочестивая мысль, как тихо струится из раскрытой ладони белый песок.
В этой несчастной стране нашли пристанище беженцы из Сербии. Они умирали на пути в милосердную Грецию, но кое-кто скажет, что в этом нет ничего нового: и евреи оставались в песках своих воспоминаний, когда после разрушения Храма отправились в вечные скитания. Вместе с солдатами исчез и целый народ: старики и дети, рожавшие и бесплодные женщины, хотя кое-кто скажет, что и это не ново: цыганские кибитки — семьи и целые племена — тоже покинули красные земли Индии, чтобы уже никогда не вернуться на родину. Однако я хочу сообщить вам, французские читатели, нечто действительно неслыханное. Вместе со всем народом, вместе с последними остатками побежденной армии в изгнание отправился и сербский монарх, король Петр Карагеоргиевич, который не потребовал ни поезда, ни аэроплана, а — как если бы он был одним из солдат — пустился в путь от одного поселения к другому пешком через албанское Проклетие.
Этот старец нашел временный и обманчивый покой на острове Эвбея. Он разместился в небольшом скромном доме в курортном Халкисе, где и принимал меня. Я с трудом смог его узнать: он явно очень похудел, поэтому мундир на нем выглядел так, словно был позаимствован у некоего счастливого короля, гораздо более полного, чем он. На высохшем лице появилась густая борода; он сказал мне, что не бреет ее из-за тоски по родине. Мы вежливо разговаривали около получаса по-французски, как будто мы оба французы, а затем король представил свою свиту, показавшую мне, как организован самый маленький королевский двор в мире.
