Почему так сложно представить себе, что слово царя может все изменить? Царь Николай в первый день нового 1917 года в одиночестве проснулся в своей постели в Царском Селе. За ночь иней украсил окно так же, как он помнил из детства. Застывшее солнце сияло над заснеженными холмами острым, лишенным тепла светом, но даже это несколько оживляло людей. В первые дни нового года при дворе было очень шумно. Сменяли друг друга делегации, преданные люди, братья царя и его дядюшки. И все ожидали от Николая одно, два или несколько слов к народу, способных изменить ситуацию. Но как трудно было представить, что он их произнесет…
После смерти Распутина, с того самого дня, когда этого святого человека, донельзя растрепанного и с посиневшим раздутым лицом, вытащили из Малой Невки, царь впал в состояние какой-то странной и вызывающей тревогу летаргии. Жизнь вздрогнула и тронулась, как длинный железнодорожный состав, в который он не успел войти, и теперь уходящие дни представлялись ему окнами купе, проплывающими мимо: в каждом горит свет, за каждым сидят незнакомые пассажиры… Одно слово изменило бы все, но этот поезд с закрытыми окнами уже тронулся, и кричащий с перрона царь напрягал бы горло напрасно — его все равно не услышал бы никто. Поэтому так трудно было даже представить, что Николай обратится к народу. Кроме того, происходило много странных вещей, мешавших ему задуматься. Начало 1917 года в Царском Селе было ознаменовано появлением посредников, предлагавших заключение мира. Они представали перед царем, словно заведенные куклы или злые волшебники из русских сказок. Январь четвертого военного года положил начало переговорам о сепаратном мире. Для всех воюющих сторон ситуация на фронтах стала походить на нож, приставленный к горлу, и все предлагали друг другу особые условия, которые могли бы закончить Великую войну. Четыре попытки предприняла тогда Германия. Четыре человекоподобные куклы одна за другой были посланы к царю с предложением сепаратного мира и спасения империи. Они появлялись перед ним, словно герои разыгрываемой перед публикой пьесы.
Первым был некто Иосиф Колышко. Твидовый костюм, перетянутый на пиджаке тонким ремнем, нервное раскачивание с ноги на ногу и взгляд странника — настоящий портрет русского, оказавшегося на чужбине. У Колышко были желтые, как солома, волосы, малиновые губы, надутые и слишком полные для мужчины, и не совсем контролируемый глазным нервом взгляд. Когда Колышко смотрел на царя, его глаза расширялись и взгляд устремлялся куда-то в сторону, а губы вяло жевали слова, как солод. Этот развинченный невротик представился царю как журналист, корреспондент зарубежных и русских газет
Он расстался с Колышко, даже не пригласив его на обед, но несколько дней спустя перед царем появился новый посредник, вернее — посредница. Ее зовут Мария Васильчикова. Ее фигура напоминает грушу. Заостренная макушка расширяется в полные тестообразные щеки, толстая шея переходит в огромную дряблую грудь, сползающую вниз до живота, соединенного с мешкоподобной задницей. Она поворачивается перед царем, чтобы он увидел, что она закутана в платок и одета как настоящая русская, а ее толстые ягодицы очерчиваются под юбкой в виде утолщенного низа огромной красной груши. Сняв с головы платок, она плачет и напоминает Николаю, что перед отъездом в свое имение Клейн-Вартенштейн незадолго до Великой войны она была любимой фрейлиной и царицы, и княгини Елизаветы. Она просит царя добавить к своим многочисленным лаврам еще и венец бессмертия, а потом прямо заявляет, что от имени германской короны предлагает ему Дарданеллы и план их завоевания без помощи Англии и Франции. Она — Васильчикова…
