Повар Николай Корнилов, владелец роскошного популярного ресторана
Однако для Николая Романова, последнего русского царя, и его семьи Великая война закончилась звуками беспорядочной пальбы, залпами, которые многие сновидцы не могли себе даже представить. Из последних сил царь смотрел на лампу без абажура и ее светящуюся спираль. Ему казалось, что он слепнет и через мгновение потеряет зрение, а затем он действительно ослеп, или его накрыл последний темный покров.
Большинство трагических героев заканчивают свой легкий взлет и тяжелое падение смертью; самые несчастные остаются наказанными жизнью. Однажды в разгар пандемии, не зная, что она бушует по всему Крыму, к великому князю Николаю Николаевичу пришли новоявленные суровые красноармейцы с ордером на домашний арест вместе с семьей. Не было больше алчных охранников, легко превращающихся в ординарцев и привратников. Счастливым обстоятельством стало то, что в таком изолированном состоянии великому князю сложнее было заразиться, а несчастливым — что во дворце Дюльбер не хватило одной ночи, чтобы отвести его вместе с семьей в подвал ради той же безопасности и расстрелять. Но в Крыму разыгралась не трагедия, как в Екатеринбурге, а комедия. Сразу после ареста великого князя началась небольшая война между Севастопольским и Ялтинским Советами. Первый колебался, а второй выступал за немедленную казнь великого князя и его семьи. В Севастопольском Совете преобладали солидные плешивые люди, в уголках глаз которых отражались старорежимные отблески. Члены Ялтинского Совета были совсем другими: высокие, худые, звонкие, как хлысты ямщика, яростно глядели они из-под приподнятых бровей и подкрепляли каждое свое предложение криком «Ура!» или ударом кулака по столу. Сколько раз из Ялты направлялась директива «расстрелять гражданина великого князя Николая», но каждый раз, прибывая в Севастополь, она, передаваясь из уст в уста надежных курьеров, предписывала «гражданина великого князя Николая пощадить еще на один день»… И так каждый раз: до казни не хватало только одной ночи.
Эту приправленную литрами выпитой водки низкопробную комедию в трех действиях с криками, директивами, биением себя в грудь, где лягушки изображали гиен, через три недели закончили немцы, опустив занавес на вульгарной крымской сцене. По Брестскому договору, который народный комиссар Лев Троцкий наконец-то смог подписать, поскольку его больше не посещала и не преследовала странная улыбчивая четверка уродов, немцы получили контроль над всем Черноморским побережьем. Их предшественники, одетые в серую летнюю форму, вошли и в Ялту, и в Севастополь в последний год войны, а революционеры поменяли личину и бежали в неизвестном направлении. Эти добрые люди из Севастопольского Совета в своем бегстве опираются на старорежимные манеры, которые они еще могут помнить, в то время как члены Ялтинского Совета отступают дальше на север, кляня все на свете, оставшись в одиночестве в купе местных поездов, и мечтают о снеге и настоящей русской зиме, словно она без труда их превратит из лягушек в гиен.
Немцы, таким образом, входят в последний момент, и Николай Николаевич снова становится свободным, или просто «свободным человеком». Половина его окружения на свободе сразу же становится жертвой испанки, но великий князь все еще жив, или «только жив». Уже в конце этого года он и сам осознает, что его ждет изгнание. Долговременное. Пожизненное. Он не может взять с собой своих борзых собак, свое имущество, свою Россию, страну, похожую на миф, а величие власти Романовых может сравниться лишь с возвышенностью и недосягаемостью эллинских правителей. Куда ему направиться? На юг, где мелкие лесные речушки журчат среди корней апельсиновых деревьев, или на север, где в жестокий демократический век только снег будет похож на русский?
