Полдня он проведет в дороге с фронта в тыл. В пути он не увидит ничего особенного, и этот день ему совершенно не запомнится. Однако следующую за ним ночь майор не забудет никогда.
Как ближе к вечеру 12 сентября он встретил британскую медсестру, майор позже не мог объяснить ни одному из своих поручиков. Ее звали Аннабель, Аннабель Уолден. Она подошла к нему, как тень, как усталая сука. Майор остановился на пыльной улице. Напротив него стояла белокожая женщина. Соседи с обеих сторон улицы Эрму громко ругались на греческом языке, хотя четыре часа пополудни давно миновали и уже смеркалось. У Аннабель были короткие светлые волосы, округлое лицо островитянки и глаза, похожие на две большие пуговицы, пришитые голубыми нитками. Майор пошатнулся, стоя вполоборота и опершись на левую ногу, которая у него немела еще со времен Албанского похода. Он увидел ее. Она посмотрела на него. Он знал, что завтра возвращается на фронт и ему отчаянно нужна женщина. «Майор Татич», — вежливо представился он и прикоснулся к козырьку фуражки. «Аннабель Уолден», — ответила она, как героиня, сошедшая со страниц английского романа, написанного в лучшем, XIX веке. Он протянул ей руку. Она ее приняла.
Он знал только то, что должен к ней прикоснуться, что все его существо расцветет уродливым цветком, если эту последнюю ночь перед наступлением он не проведет с женщиной. Но он был сербом, а она англичанкой. Она говорила на английском и немного на греческом. Он говорил на сербском и военном французском. Они поднялись на третий этаж обычного красного четырехэтажного дома в Салониках. Майор открыл дверь. Они сели на кровать в убогой комнатушке майора. Им ничего не мешало: ни запах плесени, смешавшийся с угольной пылью, ни сломанные жалюзи, сквозь которые пробивались последние лучи солнца над широким заливом. Ничто романтическое не пришло им на помощь — ни запах миндаля, ни далекая песня босоногих женщин. Никакой романтики, ничего, но они полюбили друг друга.
Он хотел что-нибудь сказать ей, но под рукой был только
Кажется, Аннабель понимает его, поддается на уговоры: «Give me your hand! Дайте мне руку», — повторяет он и хватает ее холодные ладони, но она отшатывается. Он разочарован. Слегка отворачивается в сторону, пока она гладит его волосы. Наконец он снова переводит свой взгляд на Аннабель. Его рубашка уже распахнута, член напряжен. Он уже не соображает, кто он, знает только, чего хочет. Опрокидывает англичанку на кровать, но она отвешивает ему пощечину и выходит из комнаты. Майор рассержен. Она выходит в коридор и стоит с другой стороны двери. Ни одного звука: ни из комнаты, ни из коридора, даже уличная ссора, похоже, прекратилась. Он слушает изнутри, прислонив ухо к двери. Она стоит всего в десяти сантиметрах или в четырех британских дюймах от него и сжимает маленькие кулачки, словно собираясь ударить ими по двери. Затем она нарушает тишину. Кричит что-то на английском, опускается на корточки у порога и плачет. Всегда готовые к скандалам соседи начинают собираться в коридоре и сердито ей угрожать. Услышав это, майор открывает дверь и снова впускает в комнату свою англичанку. Захлопнув дверь, он решительно переходит на сербский. Он рассказывает, а она слушает его, как будто понимает.
