Вот так эфенди и остался в одиночестве. Сосед отослал к нему своего самого младшего сына, брата рыжеволосого и черноволосого продавцов, чтобы тот был у Йилдиза под рукой, но выглядело это как турецкий деловой реванш, совсем неподходящий для сложившихся обстоятельств, ибо восьмилетний ребенок не умел ни подойти, ни представиться, ни крикнуть. Через два дня эфенди сказал ему: «Иди домой, сынок» — и сам встал за прилавок. Улицы Стамбула опустели. Какая-нибудь замужняя женщина из хорошей семьи в лиловой парандже иногда заглядывала в его лавку, но это случалось редко. «Какая тишина, какая тишина», — повторял торговец, у него теперь было достаточно времени, чтобы осмотреться вокруг. Вот в одном доме с открытой террасой он сквозь окно видит слугу, разворачивающего рулон обоев. Сквозь промежуток между двумя другими зданиями он может любоваться Босфором, блестящим, как сброшенная змеиная кожа…
По ночам эфенди Йилдиз спал совсем мало. Очнувшись ото сна, звал кого-нибудь из своих продавцов. В одну из ночей ему не хватало одного, в другую — второго, в третью — третьего, в четвертую — четвертого, в пятую — пятого, а на шестую ночь эфенди звал всех пятерых. В четыре утра он отправлялся на склад в конец Золотого Рога и доставал оттуда новые запасы красных приправ. Перед рассветом ехал на трамвае на молитву в Айя-Софию, чтобы еще до семи утра самому открыть лавку. Выкрикивал цены, с трудом находя время, чтобы прочесть одну или две суры из
Совсем потерял надежду и великий маэстро Ханс-Дитер Уйс. Концерт, который он дал в оккупированном Брюсселе, теперь казался ему последним моментом умирающей цивилизации. После он наблюдал только за голодом, отступлением и смертью. Его пригласили к двум немецким принцам, тяжело раненным в Голландии и Франции. Это было самым трудным из всего, что когда-либо делал певец. Когда маэстро позвали, принц Шаумбург-Липпский уже умер, и его пение над смертным одром было по сути реквиемом, но принц Мейнинген еще подавал признаки жизни, когда певца срочно привезли к нему на санитарном автомобиле. Принц хриплым голосом попросил исполнить для него арии Баха, а он, сам не зная почему, стал петь один из канонов Баха, что было глупо и почти невозможно для одного исполнителя. Он начинал верхним голосом, как тенор, а потом опускал дрожащий голос в нижний регистр, но ему казалось, что рядом с ним кто-то глухо подпевает холодным тенором. Нет, это пел не умирающий принц, у того едва хватало сил, чтобы дышать. Уйс слышал, очень хорошо слышал, как смерть вместе с ним в верхнем регистре поет двухголосный канон. А потом принц умер. Какие-то орденоносные офицеры, только и ждавшие смерти принца, вошли в комнату, сказали один другому: «Кончено!» — и грубо выставили певца вон. На выходе он увидел врача с металлическим тазом, где уже был приготовлен тестообразный гипс для изготовления посмертной маски.
Потом какие-то увешанные орденами офицеры предложили ему спуститься в подвал. Там он сел за стол с двумя стариками, говорившими только по-французски. Он завел с ними разговор и узнал, что они — владельцы этого дома, превращенного в штаб немецкой армии. Старики упорно твердили, что дом принадлежал их семье триста лет, вплоть до 23 сентября 1914 года, а потом спросили, не он ли пел на верхнем этаже. Он подтвердил это и представился, в ответ те вскочили и поцеловали ему руки. Сказали, что два раза слушали его в Париже, а маэстро Уйсу все это казалось настолько необычным, что он не знал, плакать ему или выругать этих стариков, целующих ему руки. Выходит, цивилизация все-таки выжила, но загнана в подвалы и настолько стара, что умрет еще до конца Великой войны, подумал он.
