Сказано — сделано. Весь Киев направлял бинокли на второй ярус — разумеется, из злорадства — и искал там Екатерину «Сухомлинову», как ее уже называли, но в ложе никого не было. Услышав, что она замешана в скандале, мадемуазель Гастон упаковала вещи в единственный чемоданчик и сбежала в Париж. Вслед ей Сухомлинов и Альтшуллер послали некоего сомнительного и весьма опасного субъекта Дмитрия Богрова, привычного к оружию и хорошего знатока парижского дна опустившихся душ, в конце концов оказывающихся в ломбарде «Монт-Пиета». Богров должен был найти мадемуазель Гастон и предложить ей приличную сумму, но она всех удивила, отказавшись от денег и потребовав медицинского освидетельствования, которое установило, что она девица.
Услышав об этом, Сухомлинов не знал, что делать. «Как?! Француженка тридцати лет — и девственница? Этого не может быть!» Так скандал вскочил на одного из невидимых коней и без труда добрался до столицы, где вскоре стал известен самому царю. Что же делать генералу от кавалерии, как не обратиться к царю, который, по непонятным причинам, очень любит его? А царские решения диктовали обстоятельства. Поскольку в скандале был замешан очень важный военный чин, французская дипломатия сразу же приняла сторону гражданки Гастон, и у царя не было иного выхода, как только быстро разрубить этот гордиев узел. В присущем ему стиле Николай II заявил, что «мадемуазель Гастон может быть девственницей во Франции и не быть ею в России». Это послужило сигналом к тому, чтобы смиренный помещик Бутович, не тратя попусту времени, подписал развод с Екатериной Викторовной.
Теперь она могла триумфально возвратиться в свою ложу на втором ярусе в театре Соловцова. Ее всегда сопровождал второй муж. Она не снимала свою черную шляпу, а он форменную фуражку, чтобы не была видна изрядная лысина во весь круглый и кажущийся надутым череп. Это был беспокойный 1905 год, однако новоиспеченным супругам он казался одним из самых прекрасных. Они переехали в столицу, в престижный район недалеко от собора Спаса на Крови, и начали строить дом, но госпожа Сухомлинова вскоре стала показывать свой генеральский нрав. И дело не только в том, что у ординарцев и денщиков стало сразу два командира, не только в том, что круг ее друзей сразу же был причислен к наиболее доверенным лицам генерала, не только в том, что австрийский консул Альтшуллер сделался самым дорогим гостем за их столом, а в том, что волоокая Екатерина Викторовна меняла планы строительства дома. Так случилось, что из будуара хозяйки можно было легко — открыв всего одну дверь — попасть в кабинет генерала, где он — теперь уже военный министр — принимал посетителей, владеющих весьма важной государственной информацией, и тот же самый будуар с другой стороны примыкал к комнате для посетителей.
Сказано — сделано. С большой помпой, песнями и плясками, на тройке, украшенной как на свадьбу, в феврале 1906 года супруги переехали в новый дом, где и началась их сладкая жизнь. 1909 год они вспоминали очень охотно; в 1911-м впервые побывали на Капри и посетили Помпеи; в 1912-м получили разрешение царя вместе присутствовать на маневрах сухопутных войск, вот только для Екатерины Викторовны не пошили генеральскую форму и не украсили ее такими же орденами, как у мужа… Однако люди старятся даже в сладкие годы. С годами ее грудь становилась все пышнее, а у него росло все больше рыжих волос, правда только возле ушей. Гера смягчала соски парижскими кремами, чтобы худо-бедно сделать их не такими заметными, а у него до утреннего умывания торчали два рыжих рога, как у настоящего Зевса. Самым дорогим другом дома оставался австриец Альтшуллер. Казалось, генерал любил его больше других еще со времен их заговора, да и всех тех, кто тогда ему помогал, возвеличил сверх всякой меры.
