Через два дня Ганс мог застегнуть пуговицы, через неделю — самостоятельно есть суп, через месяц — вдеть нитку в иголку. Мы с ним играли, пели, но потом у него появились мрачные чувства. Почему он не мог быть просто счастливым? Не знаю. Он начал делиться со мной своими ощущениями. Он утверждал, что эти руки ему не принадлежат (доктор Ингельторп порекомендовал мне это игнорировать), затем пообещал мне, что вскоре скажет, чья рука — левая, а чья — правая. Прошло немного времени, и он победоносно сообщил мне это. Я была ошеломлена. Он сказал, что его левая рука раньше принадлежала французскому поэту Блезу Сандрару, а правая — нашему известному пианисту Паулю Витгенштейну. Но как эти руки стали принадлежать Гансу? По его утверждению, правая рука была ампутирована у солдата Витгенштейна 1 марта 1915 года (как видите, он знал точную дату) после неудачного штурма Варшавы. Раненный в правую руку пианист оказался в плену, и русским докторам пришлось ампутировать ее, при этом — по словам Ганса — пианист горько плакал и во время операции слышал все те произведения, которые он с помощью этой руки исполнял, но больше никогда не сможет. Левая рука была ампутирована у солдата Сандрара (снова точная дата: 7 октября 1915 года) и стала принадлежать моему сыну.
Я попыталась обратить все это в шутку, найти отсутствие логики в рассказе сына, который никогда не покидал своего города и — насколько мне известно — не слушал Витгенштейна, а о Сандраре, так же как и я, не имел ни малейшего представления. Я спросила его, чего же правая рука пианиста ждала с марта по ноябрь? Он ответил — левую руку. Где же правая рука ее ожидала? Он сказал — в аду. Разумеется, я тут же написала письмо доктору Ингельторпу, и он мне ответил, что этот рассказ легко проверить. Нужно только получить сведения о судьбе солдата-пианиста Пауля Витгенштейна. Мы — доктор и я — поинтересовались и узнали, что пианист действительно лишился правой руки. Какое несчастье для бедного музыканта, какое счастье для моего сына! Но как все это может быть правдой? „Может, может, — ответил мой Ганс, — я докажу это, как только немного привыкну к руке, я начну играть на рояле, хотя никогда этому не учился“.
Потом наступил черед Блеза Сандрара. Кто он? Чем занимался? Все — до тонкостей — я услышала из уст моего сына. Я не стану, дорогой доктор, пересказывать вам биографию человека, являющегося нашим врагом. Сандрар — какой-то нищий поэт, настоящая минога в образе человека. На самом деле его зовут Фредерик-Луи Созе, и он даже не француз, а швейцарец. И все-таки он стрелял в нашу сторону. Сейчас я опускаю многие факты биографии некоего молодого лирика и расскажу вам только об одной детали. Кажется, вместе с руками Ганс приобрел и все чувства и воспоминания владельцев этих рук. Представьте себе, что он сказал: год войны за новую родину, которая его усыновила, пробудил в Сандраре военного поэта, но затем его уверенность в своей правоте стала рушиться, когда он якобы увидел, с какой легкостью генералы посылают на смерть своих солдат, а для себя требуют полного комфорта. Вот что — как говорит Ганс — он узнал от Сандрара. Это эпизод, живой как сама правда: войска входят в город Шантийи, в котором располагается штаб главнокомандующего Жоффра и его генералов. Великий военачальник не желает, чтобы его покой нарушал громкий топот башмаков пехоты, проходящей по улицам. Для соблюдения тишины, необходимой для проведения стратегических совещаний, Жоффр приказывает разбросать на улицах тонны соломы.
У нас нет возможности проверить происходящее за линией фронта у неприятеля, но как обо всем этом мог узнать Ганс, если он понятия не имеет, ни кто такой Жоффр, ни где находится этот французский городок Шантийи? Поэтому я очень озабочена, дорогой доктор, вместо того чтобы быть просто счастливой. Через неделю или две Ганс обещает представить стихи на французском языке и дать свой первый концерт для правой руки. Приезжайте к нам, рядом с вами мне будет легче. Если Гансу все это удастся, я стану самой счастливой и самой несчастной матерью на свете. Если не удастся, я стану самой несчастной и самой счастливой матерью на свете.
С уважением —
обеспокоенная мать Аманда Хенце».
«Дорогая Зоэ, любовь всей моей жизни, ты не приехала. Не осмелилась. Нана тебя не отпустила. Ты не решилась присоединиться к чудовищу, которое в 1914 году под Лионвиллем играло в карты с мертвецами и бездушно убивало безнадежных пациентов в больнице Вожирар на Монпарнасе. Ты не поверила, что во мне можно вновь пробудить и вылечить человека. Я не упрекаю тебя. Вероятно, ты права. А теперь прощай. Я отправляюсь в ад. Первый шаг: я беру пистолет. Второй шаг: взвожу курок. Третий шаг: ставлю подпись.
Твой Жермен Деспарбес…»
