Светозара Бороевича фон Бойну и то бледное привидение, которое он хранил у себя в груди, в это время ласкало нежное солнце юга. Разместившийся в Триесте фельдмаршал снова был прежним австро-венгерским командующим с мышиными глазами, приверженцем строгой дисциплины. С девятью австро-венгерскими дивизиями в пятой битве на реке Соче он нанес поражение двенадцати итальянским дивизиям. Военные действия на этом случайном фронте — со слабыми атаками и вялой обороной — стали почти скучными. Его солдаты, окопавшиеся в снегу на склонах Альп, отлично снабжались по горным дорогам конными повозками и, казалось, никак не могли потерять свои позиции, поэтому каждое новое итальянское наступление Бороевич считал приступом не до конца излеченной болезни, постоянно возвращающейся, чтобы потом исчезнуть так же внезапно, как и появилась. Вот почему он начал смотреть на вещи слишком оптимистично. Поздней зимой 1916 года канал Понте Россо засверкал неожиданными переливами, как будто в нем была не вода, а масло. Фон Бойна открыл окно и посмотрел на вздувшиеся занавески, развевающиеся на ветру, как призраки. Его апартаменты находились на четвертом этаже дворца Гопчевича, и отсюда он мог видеть волшебные краски канала, его взгляд часто отрывался от топографических карт и летел через окно к нему и дальше — к морю. Подул южный ветер и принес с моря запах лета. Он вдохнул воздух полной грудью. Он никогда не был моряком. Весь покрытый твердой коркой, замешенной на сухом черноземе сербской военной границы, теперь он удивлялся самому себе: его привлекали аквамариновые глубины и этот город, расположенный в долине розы ветров; этот город приглашал его одеться в парадную форму и выйти на улицу.
Нет, он не беспокоился о том, что Триест может попасть в руки врага, за пятым наступлением последует и шестое, в 1916 году, но Бороевич уже считал себя злым кукловодом, играющим итальянскими марионетками; он не видел возможности, чтобы эти Арлекины и Панталоне каким-то образом передрались между собой. Каждое утро, проснувшись, он видел переполненные австрийские корабли, стоявшие в заливе Триеста как стальные стражи. Там, внизу, матросы перекрикивались с экипажами всплывающих на поверхность подводных лодок, обменивались описаниями излюбленных проституток. С окружающих холмов, особенно тех, что со стороны Горицы, постоянно доносился приглушенный гул, сменявшийся по ночам жутким воем встревоженных волков, но в городе царило оживление. Когда он поездом возвращался с фронта мимо замка Мирамаре, ему не терпелось увидеть желтые фонари на набережной, как будто залитые золотым маслом, и толпы прогуливающихся людей на улице Стадион.
Фон Бойна почти влюбился, только не знал об этом. Только сказал себе однажды вечером: «Сейчас вы переоденетесь». Он умылся водой из белого фарфорового таза. Вода пахла лавандой, а мундир был ему к лицу. Надел блестящий металлический шлем с черными перьями, а на грудь повесил все свои самые важные ордена. Выбирал их, как женщины выбирают сумочку и веер, подходящие к платью. Сначала он прикрепил старые награды (в дивном девятнадцатом веке они были крупнее, чем в этом голоштанном двадцатом): орден Звезды Румынии, персидский орден Солнца и Льва и орден Железной короны. Потом добавил к ним Рыцарский крест Леопольда 1909 года, большой крест Железной короны с мечами, Большой крест ордена Леопольда с мечами, которым был награжден в начале Великой войны, и «Крест за военные заслуги», полученный во время лечения в том невыносимом санатории.
Принарядившийся Бороевич направился в город в закрытом экипаже, который вез его на Биржевую площадь, но внезапно кожа под орденами начала зудеть так, что он расстегнул мундир и с чувством неловкости стал чесаться. Потом он снова застегнулся, но тут ордена принялись его колоть. Он вышел на Биржевой площади и увидел на ней множество карет. Куда он направлялся? В кого влюбился? Он стоял, бесконечно одинокий, как будто бы и не был командующим армией, как будто никому и нет до него дела. Капли пота с его лба скатились по щекам к подбородку, а он не мог позволить себе ни вытереть пот, ни почесаться. Он быстро сел в другой крытый экипаж и громко произнес: «Во дворец Гопчевича!» Успокоился он только в своих апартаментах. Ничего не сказал ординарцу и сразу же лег в постель. Ордена он прикрепил на форму другого Светозара Бороевича и поклялся, что больше никогда не наденет их на себя. Потом его много месяцев видели в форме без единой награды, и только эполеты свидетельствовали о том, что он остается главнокомандующим австро-венгерскими силами на реке Соче. Поэтому нижестоящие командиры и армия полюбили его. Семнадцатого марта 1916 года фельдмаршал подумал, что в последний раз надел свои ордена.
