В достоинство человека и его способность к совершенствованию, поскольку он является частью естественного порядка.
В поклонение идеалу человека, а не божества, и человечности, а не святости.
В полезность благодаря оказанию помощи другому человеку.
В естественное происхождение совести, морали и правил человеческого поведения.
В приоритет жизни над смертью, усилий над молитвой, знания над верой и разума над стремлением принимать желаемое за действительное».
Учеба в Урсинусе убедила Йеркса в ценности «бескорыстной» науки. Эта вера в науку, самое важное в его жизни, заставляла его «жить, руководствуясь разумом и размышлениями, а не инстинктом и эмоциями». Со временем у Йеркса сформировалось мировоззрение, в котором сочетались ценности долга и бескорыстной науки: «Научная деятельность… не процветала бы у нас, если бы не решала человеческие проблемы и не улучшала бы более или менее непосредственным образом нас и наши жизненные условия». Науку следовало ценить за то, что она способна усовершенствовать общество и помочь человечеству найти лучший способ существования: «Говорить, что я стремился усовершенствовать человека и его образ жизни, было бы преувеличением — я способствовал развитию научных исследований». Йеркс был сторонником «психологической инженерии», например, применения психологии в практических проблемах обучения, выбора профессии, в изящных искусствах и ремеслах. «К 1925 году я убедился на опыте, что человек должен понимать и учиться контролировать себя, а также живую и неживую природу для того, чтобы уметь приспосабливаться и содействовать эволюционным процессам или использовать их, а не бороться с ними». Он стремился к «созданию сообщества или братства людей в рамках всемирной федерации» и мечтал о том, чтобы наука служила этому идеалу.
В науке Йеркс был сторонником интеграции, а не редукционизма. В течение всей своей карьеры он бился над проблемой выбора между натуралистическими и экспериментальными методами в науке и остановился на их сочетании. Он всегда был экспериментатором, верившим в необходимость тестирования животных в контролируемых условиях. Однако делать это нужно с учетом и полным пониманием естественных наклонностей животных: «Каждый экспериментатор, занимающийся психологией животных, должен быть также естествоиспытателем, чья любовь к животным дает ему возможность понять их поведение». «Прежде всего при наблюдении за животным в экспериментальных условиях необходимо досконально знать его привычки и инстинкты, восприимчивость и страхи».
Значение, которое Йеркс придавал описанию естественного поведения животных и миру ощущений, в котором живет каждое животное, предвосхитило развитие этологии в Европе. Неудивительно, что Йеркс проникся энтузиазмом, когда в США этому направлению стало уделяться существенное внимание. Он принимал у себя Нико Тинбергера и писал, что Конрад Лоренц — «это почти уникальный естествоиспытатель и экспериментатор из тех, кого я знаю».
В начале своей карьеры Йеркс работал над проблемами природы и имиджа психологии и роли гипотез о сознании животных в сравнительной психологии. Сознанию отводилась основная роль в его учебнике (1911) и других его публикациях, но не в научных исследованиях. Позднее он решил проблему, связанную с определением психологии по отношению к исследовательской работе, считая себя не психологом, а психобиологом. Он даже говорил, что «сам я никогда не был психологом, а если и был, то по причине невыгодного отождествления психологии с психобиологией». По иронии судьбы, человек, сыгравший столь важную роль в становлении психологии, отрицает свою к ней причастность!
Теперь следует перейти к рассмотрению некоторых ключевых моментов карьеры Йеркса в свете уже упомянутых характеристик.
В своей профессиональной жизни Йеркс сталкивался с рядом критических ситуаций. По-видимому, первая из них была связана с его попытками добиться успеха в Гарварде. По совету Джозия Ройса и под руководством Хуго Мунстерберга Йеркс разработал научную программу по сравнительной психологии и после окончания университета продолжал работать в Гарварде в качестве преподавателя. Кризис наступил, когда его предупредили, что исследования животных не обеспечат ему повышения, и он был вынужден заняться образовательной психологией. Он писал:
«Проигнорировав доброжелательный и разумный совет, я оставался верным себе. Заниматься тем, к чему я специально готовился, для чего, как мне казалось, я лучше всего подходил и что я хотел делать больше всего, представлялось мне несравненно более важным и желательным, чем преподавание в Гарварде».
