А имена самих колоколов – музыка. «Лебедь» – си бемоль малой октавы. «Первенец» – до-фа малой октавы. «Благовестник» – ре малой октавы. «Царь» – до первой октавы. (Помню еще в тот, «студенческий» приезд, как при начале колокольного звона в воздух волною взмыли голуби…) А названия лаврских башен – стихи:
И главная – Святовратская, через которую и попадаешь в Лавру.
С середины девятнадцатого века наступают серые дни Лавры. Черные будут впереди, после 1917-го.
Серые дни, сумерки русского иночества.
«С сердечным сожалением смотрю на неминуемое падение монашества, – писал епископ Игнатий Брянчанинов, – что служит признаком падения христианства. Кто приходит в монастырь? Люди из низшего класса почти исключительно; почти все приходящие расстроили свою нравственность среди мира».
Вот как описывал нравы Лавры в 1860-е годы Владимир Казанцев в своей автобиографической книге «Среди иноков». Отданный в Лавру пятнадцатилетним юношей, он был поселен у монаха Агафоника. С ним, пишет Казанцев, «я стал проходить курс своего книжного обучения и исполнять поручения относительно проноса крепких напитков… С задней (западной) стороны Лавры с ограды около водосточной трубы спускалась бечевка, к ней привязывалась тщательно обернутая посуда с вином в кульке; после запора монастырских врат она поднималась на ограду и уносилась в келью. Страстью к этому отличались преимущественно рясофорные и послушники. „Эй, малец, – кричит бывало с ограды мой наставник, – привинчивай плотнее водчонку, а то оборвется“».
Наместник пытался с этим бороться. Устраивал обыски по кельям, «пойманные с вином были нещадно пороты розгами». Сажал на хлеб и «купоросные щи». Особо провинившихся ссылал в Махрищевский монастырь, «исправительно-трудовую колонию» Лавры.
Еще большим злом было сребролюбие. Некоторые из монахов скапливали за годы жизни в Лавре по несколько тысяч. Сама Лавра пыталась, в духе времени, коммерциализироваться. С богомольцев, которые прежде жили сколько хотели и просто жертвовали за постой «по усердию», стали брать суточную плату. Прибыли в итоге стало меньше.
Нет, внешне все было, наверное, так же. Как сегодня. Как тогда, в восемьдесят девятом. Совершались службы, принимались записки от богомольцев. В Троицком соборе – только за здравие, в Успенском – и за здравие, и за упокой. Белились церкви и стены. Что-то строилось, что-то подновлялось. Все такой же веселый, праздничный вид открывался на Лавру со стороны дороги, а еще лучше – с другой стороны, когда обходишь всю Лавру… Правда, в последний, зимний, приезд полюбоваться не удалось: обнесли все высоким забором, заурчало строительство. Только зря с другом снег помесили, лучше бы сразу из главного входа шли на вокзал. Но я отвлекаюсь.
Бывали – и в те, серые дни Лавры – среди ее братии и подлинные подвижники. Но их считали юродивыми и сумасшедшими.
Схимомонах Филарет, «Филаретушка», как его называли. Говорил правду в глаза начальству, не побоялся пристыдить всесильного губернатора Закревского. Жил в скиту близ Лавры. Келью себе устроил на трех елях, за что монахи прозвали его «соловьем-разбойником». Одному богомольцу, который спросил, не плохо ли шестой год не исповедоваться, ответил: «Иди сейчас домой и шесть недель, а не годов, не умывайся, потом посмотри на себя в зеркало и скажи: хорош ли ты?» В конце жизни Филаретушка был «обнесен перед начальством и выгнан из скита завистливыми до его славы монахами».
Отец Зосима, живший в Лавре уже в начале двадцатого века. До старости подвизался послушником. «Он взял на себя святость, – говорило лаврское начальство, – а у нас в Лавре не любят святых. Был бы как все люди, давно бы иеромонахом был». Но и когда был пострижен, жизнь его не стала легче – новый лаврский наместник невзлюбил старца. И – то лестницу из-под Зосимы вытащат, то в бане окатят крутым кипятком. «Живи, как все люди, не подражай святым, а раз в святые лезешь, то и бьем, святых всегда били». Собирались поместить в дом для умалишенных. «Что ж, – отвечал Зосима, – и в сумасшедшем доме есть Господь».
Одним из немногих близких отцу Зосиме людей в Лавре был блаженный Николай. Случайно Зосима узнал от братии, что в монастырской богадельне лежит расслабленный, которого уже тридцать лет никто не исповедовал и не причащал. Отец Зосима отправился к нему. Николай поблагодарил старца и сказал: «Я так счастлив, во все большие праздники игумен с братией меня всегда причащают!» Рассказал, что несколько лет подряд в ночь на святые праздники к нему приходит игумен с монахами. Монахи при этом поют дивными, неземными голосами…
Николай исцелил слепую, благословив помазать ей глаза из лампадки, горевшей у него пред иконой. Предсказал – за десять лет до 1917-го, – что Лавра будет закрыта.
Незадолго до закрытия Лавры явился во сне отцу Зосиме сам преподобный Сергий.
