– Уйду я, уйдешь и ты, Зосима.
– Как же мощи?
– Дух мой уйдет, а мощи останутся для поругания.
11 апреля 1919 года, на шестую неделю Великого поста, мощи были вскрыты. Перед Лаврой собралась возмущенная толпа, ворота были заперты.
Вскоре мощи были выставлены.
«Мощи его, ничем не прикрытые, лежали под большим стеклом, – вспоминала одна из прихожанок. – Почти все богомольцы приходили с букетами и цветами и, явно желая прикрыть ими обнаженные мощи, разбрасывали цветы по стеклу».
Монах («ряженый») тут же сметал цветы со стекла на пол.
В ночь с 3 на 4 ноября 1919 года оставшихся монахов вывели из Лавры и отконвоировали в Гефсиманский скит.
Лавра стала музеем.
Еще в конце 1920-х некоторые из бывших монахов служили при нем охранниками и служащими. Вскоре их всех забрали.
В 1930-м с лаврской колокольни сброшены колокола.
«Царь», «Годунов», «Корноухий», «Лебедь», «Переспор», «Чудотворцев»…
Один «Лебедь» остался.
Именно его удар – си-бемоль малой октавы – возвестит в 1946 году возвращение Лавры. Прозвонил в него тот же звонарь, который в двадцатом последний раз бил в лаврские колокола, Константин Родионов.
«Открыли и заперли мы дверь за собой. Со свечками стали подниматься на второй ярус, спешили, полагается в одиннадцать ударить, а время около этого. Взошли. Осмотрелся, мне светили свечками: язык у „Лебедя“ – на новом металлическом хомуте на болтах, новый мостик с лесенкой для трезвона. Быстро стал налаживать веревки к колоколам, помощники хорошо мне помогали. И так близко мне вспомнилось, как в 20-м году, отзвонив последний звон, поцеловал „Лебедя“, – и теперь поцеловал уцелевший „Лебедок“. Время одиннадцать. „Господи, благослови“. И осенив себя крестным знамением, стал раскачивать. И зазвучал наш „Лебедок“…»
Всего этого в тот мой первый приезд в Лавру, в 89-м, конечно, не знал.
Как писал Андрей Вознесенский:
А «противного» кругом еще было достаточно. Советский Союз стоял еще прочно (так казалось). Церкви были сделаны некоторые послабления, но в университете нам все так же читали «Научный атеизм» и собирались читать до Второго пришествия (так казалось)…
Так что мой первый приезд в Лавру был сугубо туристическим, познавательным. Другим и не мог тогда быть.
Впрочем, была тогда еще одна цель. Хотелось привезти из Лавры Новый Завет.
Подошли к молодому священнику, стоявшему с каким-то стариком.
– Новый Завет вам нужен? – старик поглядел сурово. – «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями».
Слегка озадаченный, я собрался отойти. Но священник, улыбнувшись, сказал, обращаясь к старику:
– Ну откуда же вы знаете, что перед вами – псы и свиньи? – И объяснил мне, как пройти в церковную лавку.
Вскоре я вышел оттуда, держа черную кожаную книжку. Собираясь, не отлагая, почитать…
Так и читаю ее. Уже изрядно потрепанную. До сих пор.
– У кошки – боли́, у собаки – боли́! А у Уленьки – не боли́, не боли! – говорила нянька, прижимая к себе боярскую дочку.
Не углядела: бежала Уленька, бежала да и споткнулась, ручку ушибла!
У кошки болело, и у собаки болело.
А боярышня не плакала, только потирала ушибленную ручку да молчала.
Невесел Торжок – точно тихое заклятье над городом висит.
Только обстроится, обживется – или бусурманин набежит, или свои же князья разорят, или от шальной искры весь дотла выгорит.
Потопчутся горожане на пепелище, повоют бабы; снова застучат топоры, стройкой запахнет. Город-то торговый. Торжок, или Новый Торг; жители – новоторы. Торговые города строились быстро, на дереве, на скорую руку и на русский авось – быстро и выгорали. Каменных строений – раз-два, своих мастеров по камню не было, призывали новгородских. Сам городок во владеньях новгородцев состоял. По речке Тверце с Новгорода кораблики плывут до Твери и дальше на юга, вниз по Волге.
А все же невесел Торжок, невесел.
Или только кажется таким? Все на чужбине невесело. И ветер холодней, и воды печальнее, и люди – другие.
Не так было в Смоленске, где выросла Иулиания. Что вспоминать… Пришли ляхи и забрали родной ее город; сел на смоленской земле ляшский князь Витовт, безбородый и длинновласый.
