– Твой отец прав, – важно сказал Жороми. – Литейное дело – дело мужчин. – Но, увидев, как огорчилась Эмотан, торопливо добавил: – Ты не горюй, когда я стану большим, я непременно поведу тебя в мастерскую и покажу тебе работу литейщиков.
Дети так увлеклись разговором, что не обратили внимания на шум и крики, доносившиеся с улицы, и, только когда гости подбежали к воротам, Жороми и Эмотан поняли, что случилось что-то необыкновенное.
Улица была запружена народом.
– В городе белые люди! В городе люди с белой кожей! – передавалось из уст в уста.
Жороми и Эмотан пробрались вперёд, чтобы скорее увидеть, о каких это людях идёт речь. Их глазам предстало удивительное зрелище: окружённые воинами обба, по улице квартала литейщиков шли странные люди. Кожа на их лицах была совсем белой. Тела этих людей от самой шеи до щиколоток были одеты в невиданную одежду, даже ступни ног чужеземцев были запрятаны в какие-то предметы. Да, таких людей ещё в Бенине не бывало, и неудивительно, что жители города шумно выражали своё изумление.
Воины повели белых людей в дом, специально предназначенный для приёма гостей, а бенинцы ещё долго решали вопрос, откуда пришёл этот странный белый народ. Но так как ответа никто дать не мог, люди постепенно начали расходиться.
Гости Осифо вернулись в дом, чтобы при свете факелов продолжать прерванное веселье, но Жороми с ними не пошёл. Он простился с Эмотан и отправился спать – ведь завтра утром отец поведёт его в литейную мастерскую. А это для него было важнее, чем вкусная еда и весёлые танцы, важнее, чем странные люди с белой кожей.
Жороми проснулся очень рано. В комнате было совсем темно. Он протянул руку, нащупал циновку, закрывающую вход, отодвинул её и выглянул во двор.
«Почему так, – подумал мальчик, – когда хочешь спать, солнце щекочет тебе лицо, куда бы от него ни спрятался, а когда надо, чтобы скорее наступил день, солнце спит и спит?» И он начал шептать, едва шевеля губами, чтобы не разбудить младших братьев, спавших рядом:
– Солнце, проснись, солнце, проснись.
– Проснись, проснись! – закричал кто-то над самым его ухом.
Жороми вскочил, протирая глаза. Что это? Солнце заливало лучами двор. Мама несла в руках дымящийся горшок – значит, она успела сварить батат. Теперь понятно, почему малыши смеялись над ним: он проспал. Неужели отец ушёл? Жороми испуганно оглядел двор. Отец сидел на своём обычном месте, прислонясь спиной к пристройке, служившей ему спальней. Перед ним на земле была расстелена циновка: отец ждал, когда мама подаст еду.
– Жороми, – крикнула мать, – скорее умывайся и ешь, а то отец уйдёт без тебя!
Жороми не надо было просить дважды. Он быстро сунул голову в таз с водой, расплёскивая воду, умылся и, сев на корточки рядом с отцом, принялся набивать рот горячим бататом.
Мама принесла два калебаса с козьим молоком, большой она подала отцу, маленький – Жороми. Мальчику хотелось как можно скорее отправиться в мастерскую, он залпом осушил калебас, запихал в рот целую лепёшку и даже не взглянул на свои любимые орехи в меду.
Отец не торопился; он не спеша отщипывал кусочки лепёшки, медленно клал их в рот и запивал маленькими глотками молока. Ох, как не терпелось Жороми. Но он старался сидеть спокойно и не вертеться – ведь торопить взрослых невежливо.
Наконец отец поднялся, вытер руки о полосатую ткань, которую мама держала наготове, и они вышли из дома…
Усама двигался по улице медленно, важно, с достоинством кивал головой низко кланявшимся ему мужчинам и женщинам.
Жороми шёл за отцом, стараясь подражать его мерной поступи. Мальчик гордился своим отцом, ведь его отец самый главный мастер, самый большой человек в квартале литейщиков. Когда Жороми станет взрослым, он будет таким же, как его отец.
Правда, иногда мальчику хотелось стать музыкантом, научиться играть на дудках и на барабане. Но чаще всего он мечтал стать воином из свиты самого обба: среди мальчишек их квартала он бегает быстрее всех, выше всех взбирается на пальму, да и в борьбе его победить нелегко.
– Отец, кто главнее – музыкант, литейщик или воин?
Усама с удивлением повернул голову к Жороми. По мнению старого мастера, нет дела более важного, чем литьё металла. Но, догадавшись, какие сомнения тревожат сына, он ответил ему так:
