Снова качнулась баржа, черное тело взмыло вверх, и с кошачьим мяуканьем странное существо замерло рядом с Грубиным. Нет, Грубин не был пьян. Не настолько он был пьян, чтобы ему померещились странные превращения дрессировщика.
— Видишь теперь, Саша, — сказал Сидоров, — почему они никогда не дадут мне заслуженного? Они мне завидуют.
Он был взволнован, но дышал ровно, будто не потребовалось от него особого усилия, чтобы совершить этот нечеловеческий прыжок.
— Ты ведь друг мне? — спросил Сидоров.
— Больше того, — заверил Грубин. — Я вас очень уважаю.
— Вижу, — сказал Сидоров. — Тогда усвой — я не дрессировщик. Я великий экспериментатор. Знаешь это слово?
— Знаю, разумеется, — сказал Грубин.
— Тогда пойдем дальше. Будем гулять. Я могу животных чему угодно обучить. Хочешь, завтра у меня тигры летать начнут? Или слоны удавами извиваться? Нет, не получится… Но не важно. Я все могу. И сам могу: что звери могут, то и я могу. Они меня уважают. Кстати, ты, Саша, меня уважаешь?
— Я вас даже люблю, товарищ Сидоров, — признался Грубин.
— Какой я дрессировщик? Я — гений! Я — владелец великой тайны! А они даже не стараются понять. Потому что недостойны. Именно так и не иначе. И я ее съем.
— Кого?
— Не важно. Меня, думаешь, звери интересуют? Никогда. Я, тебе признаюсь, средним дрессировщиком был. Самым средним. Даже в Москву меня не пускали. А если в загранпоездки, то только когда кто-нибудь заболеет. И то в монгольскую Швейцарию. Понимаешь?
— Понимаю. Конечно, понимаю! Я в том году в Болгарию оформлялся, а кто поехал? Ложкин поехал!
— Я один раз в Индию пробился. Понимаешь? Город Бомбей — слышал? Поехал я тогда с тремя бурыми медведями. Велосипед они у меня работали, стойку на передних лапах — пустяки, банальность. В гостинице мы стояли, на берегу моря. Там я одного человека однажды встретил. Простой такой человек, в белых кальсонах ходил — там принято. Я, говорит, очень уважаю ваше искусство. А номер у меня так себе был, средний. Спасибо, говорю тебе, друг. И значок ему даю, естественно. Неплохой значок, с гербом города Ярославля, с медведем, как на грузовике. Понимаешь?
— Понимаю, — сказал Грубин.
Было холодно, хмель понемногу покидал голову, а в глазах все стояла картина невероятного полета товарища Сидорова на баржу и обратно. Опять небо заволокло черными тучами и ветер усилился.
Сидоров остановился напротив Грубина, уперся зрачками ему в глаза, словно хотел загипнотизировать.
— И этот человек… Мне!.. Сказал!.. Только тебе я могу доверить мою великую тайну!
— А на каком языке? — спросил Грубин. Потому что страшно было слушать, как завывал Сидоров.
— По-английски, — обыкновенно ответил Сидоров. — Я по-английски со словарем вполне прилично. А если для обычного разговора, то пожалуйста. Хочешь попробовать?
— Нет, я верю.
— А ты спроси, спроси меня по-английски.
— Я же только со словарем!
— Я тоже только со словарем, но могу. А ты со словарем, но не можешь.
— Понял, — сказал Грубин. — Извините.
Сидоров закурил. На среднем пальце сверкнул под луной массивный перстень. «Артистическая натура», — подумал Грубин.
Сидоров перехватил взгляд Грубина и произнес со значением:
— Об этом перстне и речь!
Густые облака светлого дыма поднимались над его головой и стремились к быстро бегущим облакам.
— Пошли мы с тем Рамакришной в ресторан, — продолжил Сидоров. — Он оказался профессором, биологом, только не признавали его. А знаешь почему? Завидовали его таланту. Посидели мы с ним, выпили ихнего джина с ихним тоником — так себе напитки. Он за меня заплатил — какая у меня валюта по ресторанам ходить? И стали мы говорить про планарии.
Продолжая свой рассказ, Сидоров пошел прочь от реки, к цирку. Грубин шел рядом и внимательно слушал. Слушал и кивал, даже когда не все понимал.
— Ну что ты все киваешь! — воскликнул Сидоров. — Будто понимаешь, кто такие планарии.
— Я не перебиваю, — сказал Грубин.
— Думаешь, цветок?
— Думаю, — сказал Грубин.
— Или лиана такая?
— Не исключено, — согласился Грубин.
— А если червяк? А? Зажмурился?
— Я согласен, — сказал Грубин.
— И правильно делаешь, — сказал Сидоров. — Потому что планария — это и есть червяк. И с ним опыты делают. Какие?
— Какие?
— Его растолкут в ступке, а потом едят.
— Сырым?
— Неумный ты, Грубин! Не люди его едят, а собственные его товарищи, может, родственники, — в той же банке.
— Зачем?
— Голодные, вот зачем! Небось, когда проголодаешься, кого угодно сожрешь. А? Сожрешь или не сожрешь?
— Нет, не сожру.
— Ну и дурак! А надо жрать. Тогда тебя уважать будут.
— Не надо мне такого уважения, основанного на страхе, — торжественно заявил Грубин.
— Красиво говоришь, — сказал Сидоров. — Но меня ты не убедил. Потому что я мастер, а ты так… зритель, публика.
— Но я читаю, сам опыты ставлю.
— Расскажите вы мне, цветы мои! — презрительно произнес Сидоров.
Грубин обижаться не стал, потому что не имел права обижаться на великого артиста.
