Бросив последний взгляд на ровную зеркальную гладь, родовитая красавица направилась в дальний угол Опочивальни. Тот самый, где цветастый ворс хорасанского ковра попирали точеными ножками изящный стол и стулец, попирали, одновременно скрывая за собой угрюмую глыбу массивного стального хранилища.
Р-бум!!!
Однако стоило боярыне сделать несколько шагов, как сквозь раскрытое окно ей в спину грянул грозный хор множества орудий, возвестивших наступление новой эпохи в жизни Великого княжества Литовского.
– Ох ты ж, господи!..
Вздрогнув от неожиданности, Авдотья опасливо перекрестилась. Впрочем, надолго ее это не заняло и даже не отвлекло. Ступни утонули в теплом ворсе ковра, плотная ткань одеяний безуспешно попыталась зацепиться за подлокотник небольшого стульца, а затем тонкие длинные пальчики придавили верх стопки рыхловатой писчей бумаги. Одной из полудюжины таких стопок, если быть точнее.
«Записки дьяка Посольского приказа Ондрия Совина о его плавании в землю Англицкую»…
Поворошив остальные страницы и убедившись, что они заполнены исключительно старой скорописью, боярыня Дубцова страдальчески поморщилась. Буквицы начертаны вкривь и вкось, налезают друг на друга словно пьяные, полно клякс и непонятных сокращений!.. Выдернув несколько листов из середины и безуспешно попытавшись разобрать хоть что-то, опытная читательница вскоре сдалась, перенеся свое внимание на другую стопку приличной высоты и пухлости. И вновь неудача! Досадливо поджав коралловые губки, личная служанка государя Московского и Великого князя Литовского все же решила прочитать хотя бы название неведомой ей книги.
«Il Catalogo di tutte… le principale et più… honorate cortigiane di Venezia»…
Задумавшись, белокожая красавица неуверенно сложила чужеземные слова в понятную речь:
«Перечень всех основных и наиболее уважаемых куртизанок Венеции».
Озадаченно похлопав глазами (кто такие куртизанки, и за что они уважаемы?), Авдотья на чистом упрямстве продолжила продираться сквозь итальянское письмо. И всего через каких-то десять минут поняла, что видит перед собой настоящее чудо!.. Явленное в виде стихотворных и философских трудов неизвестных ей девиц благородного происхождения, неких Туллии д’Арагон[169] и Вероники Франко[170]. Немало удивившись такому открытию и печально повздыхав (наверняка ведь вирши о любви писаны!), ценительница итальянской и испанской поэзии бережно вернула на место ставшие вдруг удивительно притягательными листки.
«История и причины Великого раскола христианской церкви»…
Опасливо поглядев на Митину рукопись (вдобавок ко всему еще и отмеченную его личной тугрой), боярыня обратила свой взгляд на последнюю стопку.
– О-оо! «Четвертые приключения Ивана-морехода: путешествие за семь морей»!..
Вспыхнув румянцем радости и предвкушающей надежды, она немедля завладела сим сокровищем.
Р-бум!!!
Не обращая внимания на очередной пушечный залп (уже второй из запланированных десяти), Авдотья расположилась в стульце поудобнее и погрузилась в сказочный мир. Причем так глубоко и надолго, что только робкий стук в дверь Опочивальни заставил ее вынырнуть обратно. С горестным вздохом отложив недочитанную (и что гораздо хуже – еще и недописанную) сказку, боярыня вложила все свое раздражение в короткое и очень сухое разрешение войти.
– Манефа?! Да как ты посмела…
Сжавшись и всем своим видом отображая полную покорность судьбе, опальная служанка осмелилась напомнить госпоже о времени. Та, в свою очередь, глянула за окно в вечерние сумерки, коротко охнула и вскочила на ноги, тут же даровав челядинке свою милость, а вместе с ней и полное прощение.
– Все ли приуготовили?
– Как есть все, матушка-боярыня.
Вылетев живым вихрем в смежные покои (и совершенно позабыв про снятые полусапожки), босоногая красавица тут же принялась все торопливо проверять:
– Не сильно ли горяча вода?
Сунув ладонь в громадную дубовую лохань, боярыня Евдокия Фоминишна лично убедилась – водичка в самый раз. Вылила в нее поочередно содержимое трех скляниц и размешала (отчего по мыльне потек легкий аромат луговых трав), затем оценила мягкость рушников и чистоту льняных простынок, и… И все, больше ничего не успела – в покои быстро просочился взбудораженный чем-то супруг. Махнул повелительно ближней дворне, чтобы немедля убиралась прочь, мимоходом заглянул в Опочивальню и – взял благоверную в плен своих объятий.
– Люблю тебя, люблю больше жизни…
Запечатав удивленные уста длинным и на диво нежным поцелуем, напоследок Петр Лукич чувствительно тиснул любимую жену ниже пояса и вышел прочь, всего за несколько мгновений до прихода смертельно уставшего великого князя. Живое серебро его волос выцвело едва ли не в седину, лицо заметно осунулось и побледнело, и лишь сапфиры глаз светились каким-то мрачным удовлетворением.
– Господин мой!
